Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

— Там ты будешь в безопасности, Цветочек.

— Может быть. Я просто не уверена, что мне положено быть в безопасности.

Принцесса Рейн взяла её за руку.

— Покуда ты со мной.

Диор улыбнулась, сжав пальцы девушки повыше. В тишине, что последовала, Хоакин объявил:

— Мы стоим за тебя, мадемуазель Диор. Куда поведёшь, туда мы, Развязанные, и пойдём.

Ангисс вскинул рассечённую шрамом бровь.

— Развязанные?

Хоакин кивнул.

— Так мы себя зовём. Больше не клеймёные рабы Дивоков, но освобождённые её святой кровью и присягнувшие её святому делу.

— И куда же ты хочешь, чтоб она тебя повела, мальчик?

Хоакин выпрямился, расправив плечи.

— Не зовите меня мальчиком, мсье.

Волк-вождь фыркнул.

— Одна битва за плечами, и ты хочешь, чтоб я звал тебя мужем? Бьюсь об заклад, у тебя на яйцах едва ли волос пробился!

— Уймись, Ангисс, — предостерегла Феба. — Эти добрые люди нам не враги.

— Нет, но враги стоят средь нас. — Ангисс указал на нас теми страшными когтями. — Улицы снаружи залиты кровью горцев, а мы держим Мёртвых в советниках?

— Что же тогда ты посоветуешь? — потребовали мы. — Диор Лашанс — Святой Грааль Сан-Мишона. Потомок самого Спасителя. Через пророчество Эсаны она приведёт этот мир к спасению, а с ним и наши души.

— Слыхала я уже такие речи, — прорычала Феба. — Когда ты привела нас в гробницу, что звалась Кэрнхемом, и предала родного брата едва не до смерти. Будь Габриэль здесь…

— Его здесь НЕТ! — вскричала я, сжав кулаки. — Так же, как его не было, когда меня обрекли на вечную ночь! Неужели ты до сих пор не приметила этого за моим дорогим братом, ведьма плоти? Габриэль де Леон никогда не оказывается рядом, когда он нужен!

Тогда Диор встретила наш взгляд, и в бледно-голубом плавала жалость.

— Это нечестно, Селин.

— Нечестно? С каких пор честность имеет хоть какое-т…

— Завесу тьмы с небес сорвав.

Весь зал замер, едва эти слова рассекли воздух. Тёплая дрожь пробежала по каждому хребту, и голоса в моём разуме отозвались шёпотом. Прежде чем она заговорила, Матерь Марин стояла в тенях такой маленькой и безмолвной, что как-то ускользала из мыслей. Но теперь сила её прямо-таки гудела по стенам.

Она была облачена в единственное платье, что мы нашли ей впору, — детское. Платье ребёнка знатного рода, без сомнения: бархат цвета сливок, лиф расшит золотой нитью под стать кудрям, рассыпанным по спине. Она была самим воплощением невинности — крохотный ангел, павший на землю, из тех, что вешают в имперских галереях Августина или хранят в медальоне на шее у гордой матери. Выдавали её одни лишь глаза. Глаза да кожа. Ибо если кожа была бледной и гладкой, как алебастр, то глаза — чёрными, твёрдыми, залитыми до самых ресниц тьмой столь глубокой, что она могла поглотить душу.

По крайней мере, так мне тогда казалось. Мы сидели вместе наверху, в будуаре, где нашли её наряд, и она вперила в меня тот бездонный взгляд. Я не знала полного счёта её лет, но знала, что она дитя выводка Иллии — основательницы нашей веры — и старейшая Эсана на земле. Где-то за свои столетия Марин, верно, поглотила дитя Восс, ибо, пока она глядела, я чувствовала, как её разум касается моего. И хотя я была достаточно сильна, чтобы пожрать одну из старейших Железносердок под небесами — грозную Алину, дитя Фабьена, — мысли Марин всё равно пронзали мои, точно кровавое копьё.

Последняя Лиат умолкла, сложив пальцы домиком у губ.

— Ты крови Честейн, маркиз. Этот дар крови тебе не дано познать. Но чтение мыслей бывает делом… тонким. Словно… прижимаешь пальцы к корочке свежего льда над тихой водой. Коснёшься легонько — уловишь ощущение температуры, текстуры, не оставив следа. Но надавишь слишком сильно — лёд треснет. Коснёшься слишком долго — он растает. И хотя под той холодной коркой можно выудить более глубокие тайны и мысли, владелец разума почувствует тебя там. А мало кто благосклонен к подобному поруганию.

Селин усмехнулась.

И всё же Марин в тот день, похоже, не было дела до моих чувств. Она была отнюдь не нежна, роясь в воспоминаниях и мгновениях, что привели нас к этому, прослеживая путь назад сквозь время; плен Диор, битва в Кэрнхеме, наша находка пепла Дженоа. Я чувствовала тогда, как печаль дрожит на нити меж нашими разумами, но дальше она ныряла; смотрела, как я спасаю жизнь Габриэлю в Сан-Мишоне, нашу битву с Дантоном на Мере, всё дальше — к нашему детству в Лорсоне и к беде, что положила всему начало, потащив ma famille и державу следом по этой дороге в ад.

— Гибель дней.

Она прошептала эти слова, отступая из моего разума и глядя на меня теми бездонными глазами. Голоса во мне были в смятении, мой переполнялся пылом, когда мы заговорили.

— Тьма, о которой говорит пророчество, Матерь. Чёрная пелена, что она разорвёт.

— …Ты поведала ей сие? Уверовавшей ты её сотворила?

— Поведали, Матерь. Нам нужно лишь, чтоб ты указала ей путь.

Тогда Марин устремила взгляд в окно, где солнечный свет давно был притушен пеленой над небесами. Хотя она казалась страшно измученной своим долгим сном, разум её словно бы не помутнел. Она смотрела в то небо, как почудилось, целую вечность, и алебастровое чело хмурила морщинка столь крохотная, что едва ли её можно было назвать хмурью. А затем Марин, Матерь Чудовищ, Приоресса Эсаны и предводительница Верных, посмотрела сквозь меня.

И она улыбнулась.

Улыбалась она и теперь, чёрные глаза блуждали по каждому мужчине и женщине, что собрались в том Зале Изобилия. Легко скользя по поверхности их мыслей, я чувствовала страх и ярость в каждом, смягчавшиеся, едва взгляд Марин падал на них. Хотя разум твердил им, что перед ними чудовище, глаза их выдавали; они видели совершенную белокурую красавицу с её кукольными локонами и нежными ладонями, сложенными перед собой, пока она ступала к Диор.

Лишь Грааль казалась нетронутой силой Марин. И всё же её глаза смягчились, когда та фарфоровая куколка опустилась на колени и на глазах изумлённой толпы поцеловала по очереди каждую ступню Грааля.

— Что ты делаешь? — прошептала Диор.

— Никогда, — отвечала Марин, и глаза её были полны изумления. — Хотя дорога вечности простиралась пред нами с ночей до начала империи,