Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

глаза в глаза с Жан-Франсуа. — Мне нужно было, чтобы я ему нравился. Труднее думать худшее о том, кто тебе нравится.

Летописец покачал головой.

— Но… зачем лгать о дочери?

— Я рассудил, что жалость купит мне то, чего не купит приязнь.

Габриэль пожал плечами.

— Время.

— Я видел де Косте там, наверху, — сказал Жан-Франсуа. — И Лаклана с Фебой тоже.

— Притворись слабым. Вымани противника из позиции. Затем ударь.

— Есть ли хоть что-то, о чём ты мне не солгал?

Габриэль потёр подбородок, грубые кончики пальцев скребли острую щетину.

— Я был по большей части честен, летописец. Горчайшую ложь легче проглотить, когда она скрыта средь подслащённых истин. Но большинство моих друзей уцелели, если ты об этом спрашиваешь.

Жан-Франсуа закусил губу, кровавые слёзы в глазах.

— Зачем?

— Зачем?

Габриэль покачал головой, совершенно сбитый с толку.

— Взгляни на грёбаный мир, что вы сотворили, вампир.

— Но зачем всё это? — прошептал он. — Эта великая уловка?

Габриэль глубоко вздохнул, тон его стал чуть печальнее.

— Ты не полный дурак, Жан-Франсуа. В конце концов ты задал верный вопрос. Тебе стоило надавить сильнее, когда я сказал, что это больше не имеет значения.

Летописец нахмурился, обшаривая память, пока наконец…

— Что сказала тебе Моргана прежде, чем умерла?

— Кровью Пятерых было сие сотворено, — ответила Селин.

Габриэль кивнул.

— И кровью Пятерых будет и расторгнуто.

Жан-Франсуа моргнул.

— Ты намерен расторгнуть…?

— Великое творение Вечного Короля. Oui.

Угодник взглянул тогда в небо, качая головой.

— При всём его ужасе, всём его страшном наследии, смерть дней началась довольно просто. Кровь старейшего из каждой линии, пролитая в обряде слугой чёрной длани ада. Марго, Толиев, Илон — все они были прихвостнями Бездны. И серебряным языком и обещанием тьмы вечной Фабьен убедил каждого отдать свою кровь его нечестивому делу.

— Но Эсани…

— Кровь нашей старейшей уже была пролита, — ответила Селин. — Когда Восс сразил Иллию в Шарбурге. Кровью тех первых Пятерых было соткано его проклятие. Земля разорвана. Небеса обращены в смоль. Но к той крови проклятие всё ещё было привязано.

— Пролей кровь, — пожал плечами Габриэль. — Расторгни проклятие.

— Марго, — выдохнул Жан-Франсуа. — Всё это… чтобы убить Марго?

— И старейших прочих линий. У нас с Морганой было не так-то много времени поболтать, прежде чем Восс её убил. И потому я измыслил способ свести приоров вместе и срезать их всех разом, на всякий случай.

— Ты не убивал Лашанс в Шарбурге.

Габриэль пригвоздил летописца уничтожающим взглядом.

— Едва ли.

— А с де Косте, и Лакланом, и Фебой, что бились бок о бок с тобой, битва против Вечного Короля стоила бы тебе куда меньше.

— Пью отдала за это жизнь, в точности как я сказал. Фабьен Восс умирал тяжело.

Угодник стиснул челюсть, сталь в его глазу.

— Но он всё же, мать его, умер.

— Мы измыслили наш план потом, — сказала Селин. — Диор отправится на юг, к Лунному Трону, с Фебой. И там Принцесса Низин и Высот наконец поднимет своё войско, как предрекало пророчество. Лаклан и Шарлотта направятся в Леон за подкреплением вместе с Аароном и Батистом. Но нам нужен был повод, чтобы приоры прочих кровных линий собрались.

— Вот тут-то и пригодилась твоя племянница, — улыбнулся Габриэль.

Жан-Франсуа взглянул мимо угодника, губы изогнуты. Виконтесса Николетта стояла за спиной Лиат, облачённая в очередное из своих роскошных платьев. Малыш Анри был прижат к её груди, взгляд опущен, пока она бормотала:

— Мне так жаль, дядя.

— Вероломная шлюха…

— Не вини её, маркиз, — сказала Селин. — Кровь делает рабами и твердейшие сердца. Не так ли, виконтесса?

— Так. — Николетта склонила голову. — Госпожа.

Нутро Жан-Франсуа скрутило, зубы заныли, когда он стиснул челюсть.

— Николетта послала весть по ветру своей Императрице о смерти Грааля, — сказал Габриэль. — О нашем пленении. Но на юг мы брели медленно. Диор нужно было время овладеть своими дарами среди родни. Войскам Высокогорья и Леона — дойти до Зюдхейма. Но, едва молва о великом Соборе Марго разошлась, едва Диор и горцы двинулись в путь, добрая виконтесса наконец передала нас великой Императрице Волков и Людей.

— Безупречный план, — прошипел Жан-Франсуа.

— Едва ли, — фыркнула Селин. — Эта буря укрывала наши войска, пока они шли, но замедлила их до черепашьего шага. Всё, ради чего мы трудились, едва не пошло прахом. Нам пришлось тянуть время несколько дней, прежде чем они наконец заняли позиции.

— Оттого ты и напал на меня в ночь, когда мы впервые говорили. — Летописец злобно глянул на угодника. — Оттого и твоя бесполезная попытка побега. Ты тянул время.

— В конце концов всё висело на волоске. Но я всегда верил, что Диор не подведёт.

Габриэль печально улыбнулся, поднявшись на ноги.

— Мне просто нужно было терпение.

Жан-Франсуа сглотнул, когда рука Габриэля скользнула к его клинку.

— Так вот, значит, и всё? Пора меня зарезать?

Селин фыркнула.

— Думаешь, ты заслуживаешь жить?

— Видит Бог, я не ангел, мадемуазель, но…

— Ты садист. Дегенерат. Нераскаявшийся убийца бессчётных невинных.

— Быть может. — Жан-Франсуа глядел на Габриэля снизу, голос дрожал теперь от страха. — Но и ты убийца невинных, де Леон. О, может, ты и не выпил Лашанс, но как насчёт бедной маленькой Одетты в Леоне, а? Того безымянного парнишки-солдата на дороге к Сан-Макси…

— Не было никакого парнишки, Жан-Франсуа. А мадемуазель Одетте шестьдесят два года, и она бабушка двенадцати внуков. Я и волоска не тронул на её милой седой башке.

— Ты… солгал о sangirè?

— Нет. — Габриэль покачал головой, налитый кровью глаз сузился. — Нет, жажда вполне реальна. Хворь, что всегда будет частью меня. Но кровь Диор…

— …Исцеляет недужных.

— Не навсегда. — Габриэль печально улыбнулся. — Но кому нужно «навсегда»?

Жан-Франсуа вскинул подбородок, кровавые слёзы катились по его щекам.

— Мне.

— Где Хоакин, грешник?

Летописец закусил губу, глядя снизу в лицо Лиат. Он видел легион за её глазами, что глядел на него без всякого подобия жалости, пока Габриэль рычал:

— Что ты сделал с тем парнем, холоднокровка?

— Я…

Он взглянул на Николетту, в отчаянии.

— Я н-не хотел, клянусь!

— Дядя, я…

Селин обернулась,