Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

лет назад. Но, когда я оттолкнула племянницу, тот последний глоток его хлынул мне в горло, и клинок Габриэля вонзился ему в сердце, Восс взорвался.

Нас отбросило, точно пёрышки. Пейшенс и меня. И, хоть меня и швырнуло через помост в Диор, расколов то страшное колесо, к которому она была пригвождена, моя бедная племянница…

Селин понурила голову, плача теперь, в точности как её брат.

— Чаша. Та ч-чаша с-с…

Жан-Франсуа взглянул на плачущего угодника, совершенно ужаснувшись.

— С кровью Спасителя.

— Я пыталась её п-потушить. — Лиат покачала головой, кровавые слёзы катились по её щекам. — Видит Бог, я п-пыталась. Она кричала, просто кричала, пока тот огонь нёсся по её маленькому телу. Я с-сорвала свой камзол, пыталась сбить пламя п-под ним, но оно лишь перекинулось с её плоти на мою. Я пыталась удержаться, моля Бога и Деву-Мать о милости. Но с-страх взял меня тогда. Мука того ужасного святого огня.

Я бросилась наземь, катаясь в пыли, точно зверь, пока пламя грызло мои кости. Лишь под конец мне удалось его погасить. Я обгорела, маркиз. Жутко, страшно обгорела. От рук моих не осталось ничего, кроме угля и прутиков. Опалена почти до слепоты. Но… б-бедная Пейшенс…

Селин взглянула на пол и смолкла.

— Я ненавижу тебя.

Лиат подняла тогда взгляд, в лицо своего брата. Он всё ещё лежал на берегу реки, окровавленный и сломанный. И всё же у него ещё доставало сил сплюнуть.

— Боже, как же я тебя, мать твою, ненавижу.

— …Знаю, брат.

Она вскинула тогда подбородок, челюсть стиснута.

— Но мир скоро возненавидит тебя.

Лиат перевела взгляд с брата на летописца и обратно.

— Расскажи ему остальное, — выплюнула она. — Последнюю главу великого Габриэля де Леона.

Угодник хранил молчание, взгляд упал на камень.

— Что она имеет в виду, Габриэль? — спросил Жан-Франсуа.

— Диор, — прошипела Селин.

— Что с ней?

Селин покачала головой, зубы стиснуты так туго, что Жан-Франсуа услышал, как они скрипят. Взгляд, что она метнула на брата, мог бы вскипятить реку меж ними, но он всё же хранил молчание, избегая её глаз. И наконец Лиат ответила.

— После всего, через что прошла та бедная девочка. Всего, что отдала. В тот миг, как подруга моя открыла глаза, первая её забота была не о себе, но о нём. Она ползла по обломкам. Сквозь пепел и кровь к той расколотой колонне, под которой он лежал раздавленный. В ней едва осталась капля. И всё же, добравшись до бока моего брата, Диор взяла осколок камня дрожащей рукой и рассекла себе запястье. Моля его пить.

— Я не хотел этого.

Голос Габриэля был ровным, серый глаз затравлен. Слёзы его иссякли теперь, нутро выпотрошено, и этот последний глоток горького дыма был всем, что осталось.

— Я не хотел этого, — повторил он.

— И всё же ты взял, — прошипела Селин.

Угодник понурил голову.

— У меня ничего не осталось, — прошептал он. — Невеста ушла. Дитя вновь отнято у меня. Тело столь же сломано, как и мой клинок.

— «Это хорошая смерть, — говорил я себе. — Хороший конец для героя».

Пьющая Пепел была в обломках вместе со мной, моя рука скользила по прохладному металлу её кожи. Она была теперь совершенно разбита, расколота до самой рукояти и обломлена внутри сердца Вечного Короля. Я знал, что она умирает, в точности как и я. Но, пока кровь моя пропитывала пески под нами, угасающим голосом моя старая подруга всё ещё пела.

«Жив эш…»

«Четыре ло-ложки…»

«Я они…»

Я увидел её теперь над собою. Нетронутую руками судьбы и зубами времени. Моя Астрид потянулась ко мне, через стену смерти.

— Пора, любовь моя.

Но затем…

Габриэль понурил голову.

Диор. Прижимающая то окровавленное запястье к моему рту. Слёзы падали на мою кожу, точно дождь. Я видел боль в её глазах, страх, муку — всё отражение моей собственной.

— Прошу, не покидай меня, — молила она.

Она положила свою израненную руку поверх моей, всё ещё на рукояти Пьющей Пепел, голос клинка был теперь не более чем шёпотом. Быть может, то было кровавое касание Диор на её рукояти. Может, то было последнее мгновение ясности, пока конец забирал её. Но, когда серебряный голос моей подруги уплыл в безмолвие, её последние слова прозвенели в чертогах моего ума. Не вся бессмысленная песнь. Лишь первые её обрывки. Послание, что она пыталась мне передать всё это время.

«Живи».

«Ради».

«Меня».

— Прошу, папа́, — выдохнула Диор.

«Живи».

«Ради».

«Меня».

— Не уходи.

И я взял её за руку. И начал п-пить.

Тишина зазвенела в камере под Суль-Аддиром, столь густая, что её можно было резать ножом. И, пока она тянулась, натянутая, точно две тетивы, маркиз Жан-Франсуа из Крови Честейн поднял голову. Осознание просачивалось в него, глаза падали на человека, что сидел у кромки воды, обхватив руками живот, слёзы на окровавленных щеках.

— О боже мой, — прошептал Жан-Франсуа.

Он взглянул через реку, шоколадные глаза встретили полуночную черноту. Последняя Лиат стояла прямо под его взором, пальцы и губы изогнуты.

— И ты зовёшь чудовищем меня.

Жан-Франсуа поднялся, в ужасе пред несчастным перед ним. Угодник не встречал его взгляда, волосы рассыпались по его изувеченному лицу, пока он раскачивался взад-вперёд, тихо стеная.

— «Чаша разбита, — сказал ты мне. — Грааль утрачен».

— Узри же теперь, — прошипела Селин, — несчастного, что её разбил.

Последний угодник-среброносец понурил голову.

Голос его был даже не шёпотом.

— Я п-пытался остановиться.

Он сделал один судорожный вдох, выдохнул надломленным рыданием.

— Н-но не смог…

Он согнулся тогда пополам, прижав лоб к окровавленному камню. Рыдания его были безмолвны, стыд его был полон, нутро его вывалено на пол, чтобы маркиз наконец в нём поковырялся. Но, глядя на эти жалкие, сломленные руины человека, Жан-Франсуа не ведал, что чувствовать.

Видит Бог, он больше ничего не ведал.

Ничего, кроме, быть может, того, что за все свои ночи, за все свои годы Жан-Франсуа не встречал человека, что выстрадал бы столь же много, как этот.

— Боже мой, Габриэль…

— Вот тогда она и нашла нас.

Летописец взглянул на существо через реку, что наблюдало глазами мёртвого короля.

— Николетта, — догадался он.

Она вернулась окольным путём после того, как Габриэль и Аарон встретили её на окраине. Любопытство губит кошек, но не волков,