Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

что никому не сметь её касаться. С разбитым сердцем псарь отступил, глянув на Дуннсар и на нас в мольбе вмешаться, когда Диор потянулась к поясу и выхватила Пьющую Пепел из ножен. Меч запел, когда она его извлекла, наготове в её дрожащем кулаке. Глаза Габриэля были прикованы к клинку, губа дрожала.

— О, Пью…

Он глянул на Фебу, с разбитым сердцем.

— Что ты сделала…

Я не могла чувствовать мыслей Диор. Но ярость её была раскалена добела, и в тот миг я по-настоящему поверила, что она может пронзить моего брата насквозь. Я гадала, что бы я при этом почувствовала. Гадала, стоит ли мне её остановить. Гадала, отчего среди всего гама и крика в моём черепе я слышала, как Вулфрик шепчет имя Габриэля — имя сына, какого он никогда не хотел. Никогда не любил. Но в конце концов это Феба подхватила Диор, держа крепко, пока та ревела и билась, как дикая тварь, в объятиях закатной плясуньи.

— Отпусти меня!

— Тише, Цветочек, оставь это!

— Отпусти меня, он убил её, он, блядь, УБИЛ ЕЁ!

— Расчистить путь! — взревела Феба людям за своей спиной. — С дороги, чёрт вас дери!

— Диор! — взревел Габриэль. — Диор, слушай МЕНЯ!

— В Башню его! — выплюнула Диор, пригвоздив капитана взглядом, пока Феба тащила её из камеры. — Слышишь меня? Пусть его получит гребаная Инквизиция! Надеюсь, они отрежут тебе яйца, ты, гребаная свинья! Надеюсь, они вздёрнут тебя без кожи!

Рёв Диор угас, когда Феба потащила её вверх по коридору, всё ещё молотящую и брыкающуюся, и её Развязанные тянулись следом. Угрозы повешения, расчленения, иных пыток ещё гнуснее висели в воздухе, прорезанные криками ярости и горя. Мы могли видеть, как каждая входит в самое сердце, зубы Габриэля стиснуты, слёзы стекали по его окровавленным щекам. Он отдал всё за ту девушку. Поставил свою последнюю монету и проиграл. И хоть он, быть может, и присягнул Воссу, всё же я видела любовь, что он к ней питал, разбитую теперь о эти зазубренные камни. Иная утрата просто слишком горька, чтобы её проглотить, летописец. Иные раны бегут столь глубоко, что их никогда не зашить. Мрачный Отец Время не даёт. Он лишь отнимает. А у моего брата?

Он отнял всё.

— Когда он явится?

Габриэль поднял взгляд, когда мы заговорили. В его мыслях мы ощутили боль, горе, ярость, сожаление.

— Я не хотел, чтобы всё было так, сестра.

— Когда твой господин явится за Диор?

Он покачал головой, взгляд упал прочь от меня.

— Н-но, может, так и должно было быть.

Мы насупились, отступив в сторону, когда стражи начали расстёгивать оковы на запястьях и лодыжках Габриэля. Мы знали, что в приказе Диор была мудрость — всякое знание, что было у Габриэля о числе или замыслах Восса, могло пригодиться в тёмные грядущие ночи. Но, хоть Башня Слёз и была святой землёй, а Инквизиция якобы служила Ангелу Блаженства, мы знали, что их беседы будут далеко не учтивы. Он пал низко, но Габриэль де Леон когда-то стоял на стороне ангелов. Отдал кровь, и тело, и дыхание, чтобы защитить эту державу от зла, которому теперь служил.

— Как до этого дошло, брат?

Он усмехнулся тогда, кровь сочилась с подбородка.

— Твой Господь движется неисповедимыми путями.

Габриэль покачал головой и вздохнул.

— Увидимся внизу, в аду.

Мы вышли из его камеры, и наш собственный инквизиторский конвой пристроился в шаг за нами. Поднимаясь по лестницам в залы наверху, мы спросили о Диор, и нам сообщили, что Грааль направилась во Дворец Понтифика, дабы начать там приготовления. Мысль, что свадьба всё-таки состоится после всего, что случилось, была странной, но всё же желанной. По правде, мы устали, летописец. От крови. От лжи. От того, что нас раздирало меж нашей верой и нашим чувством правоты, и мы гадали, как первая могла ощущаться столь далёкой от второго. Эта жизнь могла быть жестока, мы знали. Эти испытания были посланы, чтобы нас испытать. Но порой трудно было примирить мысль о создателе, что любил меня, с жизнью, что выглядела, как моя.

В том и была тайна, полагали мы.

Тайна.

И мы услышали тогда голос Вулфрика. Звеневший месяцами в нашей голове, но столь притихший в эти последние ночи. Шагая обратно через Плас-Сан-Максимилль с нашим конвоем, дальше по замку, мы искали по всякой поверхности — сверкающим клинкам, и убранным флажками окнам, и начищенным доспехам сияющей пластины — некий след его отражения. Мы не видели ничего. И всё же мы слышали его голос, ту ночь, когда мы и спасли, и украли его жизнь.

Ты готова, Селин. К последней тайне нашей веры.

Господь движется неисповедимыми путями.

— Какие вести, Лиат?

Матерь Марин ждала у двери своего покоя, когда мы вернулись со своей свитой. Следы нападения моего брата медлили на её коже, голос треснут и хрипл. Но глаза её были гладкими чёрными сферами, что вгрызались в наши собственные.

— Диор готовится к своей свадьбе, Матерь. Она не поверила ничему, что сказал Габриэль. Он отправлен в Башню Слёз и кровавое попечение Инквизиции.

Она кивнула, взор пал на наших стражей.

— Добрая работа, святые сыны. Уверены мы, его язык развяжется в скором времени о замыслах Вечного Короля.

Люди ничего не сказали, заняв свои посты у наших комнат с мёртвыми, устремлёнными вперёд глазами. Хоть Габриэль де Леон и был убийцей и еретиком в глазах Инквизиции, и к нам, ходячим Мёртвым, среди их войск тоже не питали любви.

Мы потянулись к Матери, мыслями коснувшись её, говоря без речи.

«Габриэль пропоёт иную версию событий минувшей ночи, чем наша, Матерь».

«Пусть. Они сочтут его лжецом, что поёт, дабы спасти свою шкуру. И всё же, когда празднества будут в полном разгаре этим вечером… нам стоит заставить его песнь смолкнуть навеки».

«Он в Башне Слёз. Мы не можем войти на святую землю».

«Дахтр а Дуннсар не терпит подобного ограничения».

Наши глаза встретили глаза Марин на это, и холодок прошёл по нашей коже от стужи, что мы нашли там в ожидании, противоречащей радостной улыбке на её губах. Она повела рукой на высокие окна гостиной, что обозревали площадь снаружи. Несмотря на погоду, люд собрался теперь множествами, столпился на мостах, иные даже карабкались на великую статую Сан-Максимилля, чтобы лучше увидеть царственную чету, когда та войдёт в собор.

— Мы не можем присутствовать