Читать книгу - "Ковчег Иуды - Андреас Грубер"

лет, но это не были счастливые годы. Когда я от тебя ушла, я была выжжена дотла. Развалина. Ты закрываешься и никого к себе не подпускаешь. О твоей бывшей я знаю только то, что у нее больное сердце и ей постоянно приходится носить нитропластырь. Твою дочь я ни разу не видела. Я даже не знаю, сколько ей лет и как ее зовут. Ты называешь это отношениями?

Он смотрел на это иначе. Способность понимать других никогда не была сильной стороной Сабриски. Она так и не смогла смириться с тем, что ей приходится делить его с дочерью, а ему удается бывать с ней только в редкие свободные часы. Но иначе не получалось.

Его бывшая не хотела, чтобы Верена приезжала к нему в Вену, даже ненадолго. Почему? Откуда ему было знать? Он не мог залезть этой женщине в голову. Поэтому постоянно ездил в Грайн.

Каждый раз, возвращаясь оттуда, он был мокрый от пота и белый как полотно. До сих пор он не понимал, почему в Грайне и Хайденхофе чувствовал себя будто в смирительной рубашке. Во всяком случае, с Сабриски он об этом никогда не говорил. И старая его проблема так и осталась нерешенной: его разрывало между работой на полную ставку, отношениями и ребенком, за которого он чувствовал ответственность.

Вполне понятно, что для Сабриски такое положение не могло стать прочной связью.

Она вопросительно смотрела на него. Прежде чем ей придет в голову заговорить об этом и разворошить его старые чувства вины, надо было срочно сменить тему.

— Как твоя мать? Все такая же вспыльчивая, когда… — Он осекся, увидев ее лицо.

— Она всегда любила тебя и до самого конца не простила мне, что я с тобой рассталась.

— До самого конца?

Сабриски уставилась в потолок.

— В прошлом году она, как обычно, пошла на онкоскрининг. На этот раз результат был положительный. Прекрасная, мать ее, новость для женщины пятидесяти шести лет. Она решила узнать второе мнение у другого гинеколога. Но первым мазком патологический слой уже был снят. Повторное исследование дало отрицательный результат.

Мама была неисправимой оптимисткой, конечно, она больше поверила второму анализу. Решила, что здорова, никому ничего не сказала… и потеряла драгоценное время. — Она прикусила губу. — Ей надо было рассказать мне. Когда начались боли, лечить было уже поздно. Это случилось этим летом.

— Мне очень жаль, — выдавил он.

— Спасибо. — Она улыбнулась. — Мама была тобой очарована.

— Не могу себе представить.

— Мне даже кажется, она была в тебя немного влюблена: несмотря на всю твою показную воинственность и эти, как она говорила, «боевые искусства», ты страстно готовил, умел делать потрясающие соусы для фондю и колдовать фантастический раклет. — Она замолчала; взгляд ее затерялся где-то далеко, будто она вспоминала их общие годы.

На шее у нее был кожаный шнурок с деформированной пулей. Задумчиво она перебирала подвеску пальцами.

Он знал эту вещицу. Это был ее талисман. Пуля пробила мужчине грудь и застряла в позвоночнике. Сабриски извлекла ее из тела во время одного из своих первых вскрытий.

Он взял ее талисман.

— Мрачноватый у тебя вкус.

— Иначе я сейчас не лежала бы с тобой.

Он ущипнул ее за ягодицу, она хихикнула.

— Тебе эта штука хоть раз помогла? — спросил он.

— Пока ей не приходилось. Но есть такое суеверие: предмет, однажды принесший смерть, потом защищает от нее.

В конечном счете от смерти не защищает ничто, — подумал он.

С трудом повернувшись на узкой кровати, он посмотрел на свое служебное оружие. «Глок-17» лежал на ночном столике в свернутой плечевой кобуре; наружу торчала черная рукоять с насечкой. Рядом стоял запасной магазин с семнадцатью патронами.

Его взгляд упал на рисунок репортерши, лежавший под кобурой: Сабина Крайник с раскинутыми руками и раскрытым ртом.

— Что Базедов хотел сказать мне по телефону? — пробормотал он. — «Можешь не торопиться, я хочу перед этим еще…» Что он собирался сделать?

Пока он думал об этом, глаза у него закрылись.

Его мучили странные сны, похожие на сны прошлой ночи. Но теперь они не казались такими реальными, и он знал, что спит… Беда была в том, что он не мог проснуться и вынужден был смотреть, как подсознание перемешивает все пережитое за последние дни в причудливую кашу.

Он стоял под дождем на ступенях церковного холма лицом к жителям деревни. Спина доктора Вебера была выгнута, как у мерзкой карикатуры, рука Германа Гойссера превратилась в сросшийся комок, а юный Мартин безумно хохотал, пока его до смерти забивали железными прутьями.

Позади Кёрнера полыхала церковь. Он слышал треск огня; из пламени доносился голос матери… А далеко-далеко между рядами домов бродил мертвый пес с разорванным туловищем. Внутренности тянулись из него на многие метры и исчезали в тумане.

Наконец он рывком сел, мокрый от пота. Дыхание сбивалось. Светящиеся цифры на часах показывали четверть третьего. В комнате стоял полумрак. Снаружи, похоже, снова заработало уличное освещение: сквозь занавеску пробивалось слабое сияние.

Он тихо повернулся в постели. Сабриски лежала рядом на животе и ровно дышала. Ее плечо под простыней поднималось и опускалось, рука и одна ступня свисали с края кровати. Несмотря на тесноту, она спала как младенец. Наверняка ей не снились кошмары. Не то что ему.

Кёрнер коснулся ее бедра. Все было как раньше, и она была так близко. Тело под простыней казалось теплым. В последние годы ему чего-то не хватало, но он никак не мог понять чего. Не женщины — женщины у него время от времени были. Ему не хватало не какой-нибудь женщины, а одной-единственной: Яны. Ее тепла, ее кожи, ее смеха. Того, как она заправляла волосы за ухо; как грызла ногти или кончики волос, когда не была в себе уверена; как смотрела на него, когда злилась.

Все это давало ему странное, приятное чувство. На самом деле он тосковал по своей женщине — и в этот миг она лежала рядом. Его охватило странное ощущение. Больше всего ему хотелось удержать это мгновение навсегда.

Он провел рукой по ее бедрам, талии, спине, нащупал позвоночник. И вдруг почувствовал, что простыня стала влажной. Яна, должно быть, страшно вспотела под ней; ткань промокла насквозь.

Когда свет фар на мгновение пробился сквозь занавеску, он увидел темное пятно на простыне. Оно быстро расползалось во все стороны. Ее плечо больше не поднималось и не опускалось. Дыхание остановилось.