Читать книгу - "Поколение М - Борис Акунин"

Начал диктовать — и запнулся.

Вошла Лида.

Следуя безотчетному порыву, сам не понимая почему, он отвернулся. Лиду рассмотреть не успел — ее наполовину загораживала спина Гены.

Жанна что-то говорила с вопросительной интонацией, но Ростислав Марленович не слышал. Поражался собственной реакции.

И вспомнил разговор с сыном. Наверное по ассоциации — Лиду привел Генкин сын.

Толя разбирал старые фотокарточки. Пятнадцать лет — возраст, когда подростки начинают интересоваться историей семьи, с Ростиславом Марленовичем было то же самое.

Спрашивает: «А кто это с тобой? Ничего себе красотка!»

На снимке Лида, в Пицунде, первый их совместный отпуск. Когда Дружинин после разрыва выкидывал все ее фотографии, на эту рука не поднялась — такие они там оба молодые, светящиеся счастьем. Просто запихнул подальше и забыл, а Толя раскопал. Старых фильмов и сериалов он не смотрел, новые картины с Лидиным участием тоже не видел. Пришлось объяснить: это моя первая жена, актриса.

«А почему ты с такой развелся?» И восхищенно смотрит на снимок, не может оторваться. У парня возраст, когда начинают критически относится к матери — тоже знакомое состояние. Но даже и без этого вопрос был совершенно естественный, если сравнивать ту Лиду с нынешней Яной.

Вспомнилось, как отец с пятнадцатилетним Славой про такие вещи разговаривал уже по-взрослому, без скидок. И как это было правильно — вправляло мозги.

У Ростислава Марленовича принцип воспитания выработался такой же, было у кого научиться. Он сына всегда хвалил, если есть за что, и никогда не ругал. Предлагал задуматься, вместе пораскинуть мозгами — почему что-то получилось паршиво.

Толя спросил:

— То есть я мог бы родиться ее сыном?

— Не мог. Она не хотела детей.

И провел с сыном хорошую мужскую беседу. Понимаешь, сказал, сынок, на свете есть две вещи, ради которых стоит жить. Любовь и Дело. Проблема в том, что совместить их нельзя, приходится выбирать, что для тебя на первом месте, а что на втором. И если жесткий выбор — не колебаться, чем пожертвовать. Делом или Любовью.

Он много про это думал, но вслух формулировал впервые.

Почувствовав, что занесло немного не туда, поправился:

— Ты меня пойми правильно, я нашу маму очень люблю. Но она из женщин-соратниц, которые помогают Делу, никогда на него не покушаются. А моя первая жена думала только о себе, требовала стопроцентной отдачи — ей, а не Делу. Я разрывался надвое, а она выжала меня, как лимон. И потом выбросила. Так что это не я с ней развелся — она со мной.

Видно было, что сын честность оценил, а на Лиду рассердился — фотокарточку отшвырнул.

— Значит, она тебя бросила?

— Она была не виновата. Она такая, какая есть. Это я выбрал себе не ту спутницу жизни, которая мне нужна. Ошибся. И самое главное, что мужчина должен про себя понимать: с кем ему нужно строить семью — с женщиной Дела или женщиной Любви.

Совет был правильный, но сугубо теоретический. Если Толе встретится такая девушка, как Лида, все теории полетят к черту. Но пусть парень об этом думает. В его возрасте полезно.

Так вышло, что буквально на следующий день после этого разговора из секретариата принесли письмо от Гены Щипка, приглашение на встречу. Ростислав Марленович сказал себе: видно, судьба. Надо поставить точку и навсегда успокоиться.

Вот ведь старый уже, на баб засматриваться почти перестал, а торчит в сердце заноза, четверть века никак не вылезет.

Во время прошлой встречи, десять лет назад, вроде наложил на рану шов, нормализовал отношения, думал, они с Лидой будут изредка перезваниваться или встречаться, и пепелище наконец зарастет травой. Но убили Клычова, и этот нехороший контакт стал совсем ни к чему. Лида позвонила, наверно хотела позвать на похороны или просто поплакаться — он не стал соединяться. А потом уже было бы как-то странно.

Осталось чувство вины. Вообще: что-то осталось, это «что-то» пора было урегулировать. По-доброму, по-человечески.

Для того Ростислав Марленович сюда и пришел. Протянуть руку, попросить прощения.

Мышкина исчезла — видно, что-то почуяла. И черт с ней.

Дружинин ждал, когда схлынет дурное волнение. Потом подойдет к Лиде, проявит широту. Может себе это позволить. Она обычная актриса, не из звезд. Он — большой государственный человек.

Но Лида подошла сама, застала его врасплох. И заговорила почти о том же.

Обернувшись на звук ее голоса, Ростислав Марленович поразился тому, какая она стала… другая. И все равно особенная.

Улыбалась безо всякой неловкости, ласково.

— Ну что? Всё, как в пьесе? «Вы писатель, я — актриса… Попали и мы в круговорот».

— Почему писатель? — растерялся он.

— У нас встреча, как у Чехова, в «Чайке». Нина и Треплев. Помнишь?

Нет, Ростислав Марленович не помнил. Он смотрел в Лидины глаза и думал: она опять другая, она каждый раз другая.

— Всё уже написано и описано, — продолжила Лида, улыбаясь. — Фокус в том, что живешь не в одной пьесе, а все время перемещаешься в разные. И это необязательно пьеса. Иногда рассказ, иногда песня, иногда стихотворение. В двадцать лет «жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь». Это тоже из «Чайки». А теперь, в пятьдесят семь, существую по-ахматовски: «Я научилась просто, мудро жить, смотреть на небо и молиться Богу». Ну, Богу, положим, я не молюсь.

Но ведь еще не вечер. «И полусонным стрелкам лень ворочаться на циферблате, и дольше века длится день, и не кончается объятье».

Она и разговаривала по-другому, совсем не так, как раньше.

Дружинин догадался: Лида всё это говорит, свободно и без усилия, потому что чувствует его скованность. И хочет, чтобы скованность прошла.

А еще его пронзила вот какая мысль. Всем, кто к нему тут подходил — Лоле, Жанне, Савчуку — что-то нужно. А Лиде от него ничего не нужно. Совсем ничего. Потому она и разговаривает, словно царственная особа, дающая милостивую аудиенцию. Но мысль эта Ростислава Марленовича не разозлила, а наоборот. Он перестал напрягаться, внутренне сжиматься. Ему стало легко и хорошо.

— Лида, — сказал он. — Прости меня. Ты не представляешь, как мне стыдно, что я тогда исчез. Знал, как тебе плохо, и… — Сделал над собой усилие, но выговорил неприятное слово: …Струсил. Из-за того, что писали газеты, и вообще…

Она смотрела с грустной улыбкой, в которой не было ни горечи, ни обиды.

И немножко ни к селу ни к городу — тоже наверное какая-то цитата — произнесла:

— Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. И у тебя ведь тоже всё хорошо?

Ростислав Марленович кивнул. Ему сейчас