Читать книгу - "Виланд - Чарлз Брокден Браун"

Я чувствовал, что Ладлоу держит меня на расстоянии, и от этого мне было холодно и неуютно. Мне хотелось быть участником его занятий и бесед. Несмотря на всю его искренность и прямодушие, которые он проявлял в тех случаях, когда позволял мне составить ему компанию, я ничего не знал ни о его истинном положении, ни о его чувствах.

Он мог бы ввести меня в свет: ведь без его представления меня едва ли приняли бы в какое-либо общество или в чей-то дом. Добавьте к этому мои собственные неясные перспективы и неопределенное положение. Какое-нибудь постоянное интеллектуальное занятие развеяло бы скуку, но у меня до сих пор еще не было никаких планов на этот счет.

Со временем моя неудовлетворенность не ослабевала. Она становилась всё сильнее, и наконец, я решил открыться Ладлоу. При первом же удобном случае, когда он в очередной раз пригласил меня на завтрак, я заговорил об этом и рассказал ему о своих переживаниях все без утайки. В заключение я попросил его указать мне поприще, где мои способности могли бы сослужить службу как ему, так и остальным.

Помолчав несколько минут, Ладлоу сказал следующее: «Что же ты будешь делать? Ты забываешь о своем юном возрасте. Если готов исполнить какую-либо роль на жизненной сцене, иди и исполняй. Но ты же не готов. Тебе не хватает знаний, и поэтому сначала ты должен их получить... Средства для этого находятся в твоей досягаемости. Зачем ты попусту тратишь время в безделье и мучаешься пустыми желаниями? Книги у тебя под рукой... Книги, по которым можно выучиться наукам и языкам. Читай, анализируй, обдумывай, собирай факты и исследуй теории. Убедись во всемогуществе повелений разума и выработай в себе способность и умение им подчиняться. По закону, взрослым ты будешь считаться только через три года. Пусть эти годы будут посвящены приобретению мудрости. Ты можешь либо остаться здесь, либо отправиться в мой дом на берегу Килларни, где у тебя будут все условия для учебы».

Я мог только дивиться его заботе. У меня не было никакого права рассчитывать на его родственное ко мне отношение, и все же я пользовался привилегиями родного сына. Он не сказал ничего по поводу того, каким образом я смогу возместить ему расходы по моему образованию. Он дал мне основание надеяться на его дальнейшую щедрость. Он говорил и поступал так, словно моя судьба никак не была связана с его судьбой, и все же я был обязан ему за те удовольствия, которые испытывал все это время.

Теперь мне было предложено посвятить себя учёбе и романтическому одиночеству. Все мои личные желания и духовные запросы удовлетворялись полностью и безвозмездно. Я не получил никаких указаний по поводу того, каким образом буду должен отплатить за эти благодеяния. Оказывая мне их, Ладлоу словно бы и не думал о том, чтобы впоследствии извлечь из этого какую-то пользу для себя. Он не предпринимал никаких шагов для того, чтобы заручиться моими будущими услугами.

Мне очень хотелось, чтобы мысль об этом перестала мучить меня, и я раздумывал над необходимостью найти какой-то выход из этого положения. Мне нужно было найти такое занятие, которое приносило бы пользу и мне и людям и ради которого стоило бы напрягать все силы, чтобы подготовить себя к нему.

Эти мои устремления доставили Ладлоу явное удовольствие. И теперь он впервые соизволил дать мне совет. Однако он сделал это не сразу. Он долго ходил вокруг да около. Он старался сделать так, чтобы каждый мой следующий шаг являлся как бы плодом моих собственных размышлений. Его же идеи рождались будто бы под влиянием данного момента и вытекали из того, что я только что говорил. Разумеется, эти рожденные в спешке идеи не были свободны от недостатков. Эти недостатки, иногда явные для меня, иногда для него, мы признавали или оспаривали со всей откровенностью и прямотой. Каждую идею мы много раз рассматривали со всех сторон, прежде, чем признать её негодной или выдумать новую^ которая казалась нам лучше прежней. Нетрудно было заметить, что одних только книг для получения знаний недостаточно: для того, чтобы узнать природу людей, надо их видеть. Знания, почерпнутые из книг и полученные из жизни, могут взаимно дополнять и влиять друг на друга, а ценность всех принципов и их правильность проверяется только практикой. Отсюда постепенно вырисовывалась необходимость путешествовать, наблюдать обычаи и нравы других народов, изучать причины их благосостояния или бедствия. В конце концов, мы решили остановиться на Испании как на стране, наиболее подходящей для любознательного и разумного путешественника.

Мы думали, что мой язык, привычки и религия помешают близкому и глубокому знакомству с этой страной, но все эти трудности мало-помалу сгладились. Чтение испанских книг,

общение с испанцами, твердая цель и неустанное прилежание смели все языковые барьеры между мной и кастильцами. Мои личные привычки изменились, благодаря тем же обстоятельствам. Мне ничего не стоило преодолеть и ту преграду, которая существовала между моей религией и враждебной ей религией испанцев, и в этом проявилось удивительное искусство Ладлоу.

Меня приучили считать католическую веру бесспорным заблуждением. Я придерживался этого убеждения по обычаю, оно было порождено предрассудком, и этому человеку с его логическим умом нетрудно было поколебать мою веру. Сначала он подвел меня к тому, что я стал почти соглашаться с доктринами римско-католической церкви, но он разбил их градом новых аргументов, и я быстро вернулся к своему прежнему неверию, поэтому, раз уж следование внешним испанским обычаям требовалось для достижения моей цели, мне надо было маскироваться.

Из этого следует, что мои моральные принципы были нетвердыми и расплывчатыми. Порой обстоятельства заставляли меня притворяться и лицемерить, но мои прегрешения, поскольку были не серьезными и совершал я их не часто, не слишком беспокоили мою совесть. Однако эти прегрешения, хоть я и совершал их по привычке, ни в коей мере не соответствовали моим принципам. Теперь же мне приходилось прибегать к более серьезному обману, но я не смог бы как следует играть свою роль, если бы твердо не уверился в том, что это необходимо.

Мой друг высоко ценил откровенность. Ему нравилось наблюдать за тем, какое влияние она оказывает на счастье людей, и доказывать, что для усовершенствования человечества необходимо постоянное присутствие именно этой добродетели. Его рассуждения были великолепны и очень красиво построены. Найти в них изъяны было нелегкой задачей. То, что необходимо основой любой добродетели считать ее полезность, и мерять этой меркой все основные принципы, то, что ценность откровенности,