Читать книгу - "Виланд - Чарлз Брокден Браун"

Моя любовь к знаниям никоим образом не заслуживала порицания, а мне часто приходилось сетовать на ту жестокость, которой я из-за нее подвергался. И все же вполне возможно, что та изобретательность и та стойкость характера, которые мне пришлось проявить в ту пору, оказали на меня благотворное влияние.

Этот раздор между моим отцом и мной начался с того времени, когда мне исполнилось шесть лет и продолжался до тех пор, пока не исполнилось четырнадцать. Отец оказывал постоянное сопротивление моим жизненным планам, искренне желая видеть меня счастливым, хотя и не ведал, что для этого нужно. То, что я тайком делал все по-своему и упрямо сопротивлялся всем его усилиям, было для него источником величайшего горя. Он часто, со слезами на глазах, жаловался на то, что называл моей неисправимой испорченностью, и готовился стойко перенести то крушение, которое неизбежно должно было меня постигнуть, если мне будет позволено упорствовать и далее. Вполне вероятно, что впоследствии его муки разочарования были равны тем мукам, которые я вынес по его милости.

Когда мне шел четырнадцатый год, произошло событие, определившее всю мою будущую жизнь. Однажды вечером меня отправили пригнать домой коров с луга, который находился в нескольких милях от нашего дома. Я пришёл к лугу, но оказалось, что коровы сломали изгородь и разбрелись. Мне следовало тут же вернуться домой и рассказать об этом, но сначала надо было выяснить причину, почему они это сделали, и то, как им это удалось. Луг был огорожен кедровой изгородью. От столба до столба тянулись пять бревен. Верхнее было сломано посередине, но остальные были просто вытащены из пазов одного столба и брошены одним концом на землю. Как это могло произойти, почему только одно бревно оказалось сломанным, и именно верхнее, и как это сумела сделать пара рогов, когда и человеческим рукам такое не под силу, — над всем этим стоило подумать.

От раздумий меня отвлек случайный шум, напомнивший, что прошло уже много времени. При мысли о том, что меня ждет за промедление, мне стало страшно, и я стал лихорадочно придумывать, как избежать наказания. Я призадумался над тем, нельзя ли попасть домой другой, более короткой дорогой. Протоптанная тропинка вела кружным путем к обрыву над рекой, которая перекрывала дорогу, бывшую вдвое короче. У подножия скалистого обрыва река была довольно глубокой, и там в ней таился водоворот. Я не знал, насколько опасной окажется переправа, но решил рискнуть. Если эксперимент плохо кончится, отец, рыдая над моей безвременной кончиной, даже и не поймет, что причиной моей гибели были его собственные неразумные требования.

Я направился к обрыву. Спуститься к реке было нелегким делом, так много встречалось на пути всяких неровностей и ям. Я часто проходил мимо этого спуска, но никогда не забирался в его лабиринт, и поэтому не знал об узкой дорожке, которая находилась в сотне ярдов от реки и по которой я спокойно и без труда мог бы перебраться на ту сторону реки.

Теперь же я обнаружил эту дорожку, что заставило меня переменить планы. Если можно пройти там, то путь будет короче и безопаснее, чем тот, что вел через реку, но проверить это возможно, лишь проделав этот путь. Тропинка была узкой, крутой, темной из-за тени нависавшей над ней скалы, почти как ночью. Я привык пренебрегать опасностью, которая имела ощутимые формы, однако, по столь общему изъяну в воспитании, очень боялся леших и привидений. Представления о них были неизбежно связаны с темнотой и одиночеством, и как только я ступил на эту сумрачную тропу, меня охватил страх.

Все ужасы кажутся менее страшными, если переключить внимание на посторонние предметы. Я прибегнул к этому способу и начал развлекаться тем, что стал кричать так громко, как только позволяли мои органы, обладавшие необычной силой и диапазоном. Я выкрикивал слова, которые приходили в голову, пронзительным голосом, словно одичавший моухок: «Корова! Корова! Вернись домой! Домой!» Звук моего голоса отражался скалами, окружавшими тропу с обеих сторон, но эхо было глухим и звучало неотчетливо.

Некоторое время я продолжал скрашивать себе путь этаким образом, пока не дошел до очень крутого места, где требовалось всё внимание. Мне пришлось прервать свою нелепую песенку, покуда я преодолевал это препятствие. Через несколько минут я снова принялся распевать. Закончив петь, я некоторое время молчал. Через несколько секунд кто-то другой, как мне тогда показалось, повторил мои слова с вершины скалы, возвышавшейся на несколько сотен футов позади меня. Это были те же самые слова, произнесенные так же отчетливо и ясно и точно тем же тоном, как их произнёс я. Я был ошарашен и боязливо оглянулся назад, чтобы посмотреть, кто это шутит. Место, где я стоял, тонуло во мраке, но верхушки скал были освещены. Однако я никого не увидел.

Только я успел удивиться тому, что произошло, как мне представился другой повод для изумления. Минуло еще несколько секунд, и я снова услышал свою песенку, исполненную с прежней точностью, но уже в другом месте... Я посмотрел в ту сторону, но никого не было видно... Место, где, по всей видимости, должен был находиться певец, было недоступно ни для человека, ни для животного. Если я был удивлен, когда услышал голос и во второй раз, то судите сами, насколько возросло это моё удивление, когда я услышал его в третий, да еще из другого места. Пять раз прозвучала моя песенка, и всякий раз через равные промежутки времени, всякий раз из другого места, с почти неизменной громкостью и ясностью.

Немного подумав, я догадался, что это было всего лишь эхо, просто необычное. Мой страх быстро уступил место восхищению. Все причины для скорейшего возвращения домой были тут же позабыты, и я целый час развлекался, разговаривая со скалами. Я становился на разные места и упражнялся в изобретательности, изо всех сил напрягая свои легкие. Удовольствия, которое я получил от своего открытия, хватило, чтобы вознаградить меня за ту выволочку, которую я ожидал получить по возвращении домой. Благодаря какой-то причуде отца, я отделался всего лишь тем, что выслушал его ругань. Я воспользовался первой же возможностью снова придти на то место и предаться прежнему развлечению: ни время, ни повторение ничуть не уменьшали очарование этого занятия и не истощали моей изобретательности в выборе новых мест и новых интонаций.

Часы, когда меня никто не удерживал дома, обычно приходились на вечернее время, когда всходила луна. Мы с братом занимали маленькую комнату