Читать книгу - "Виланд - Чарлз Брокден Браун"

собственному усмотрению. Близость расстояния позволяла нам обмениваться визитами так часто, как нам хотелось. Прогулка от одного дома к другому была только приятной прелюдией к нашим встречам. Я нередко навещала их, а они были такими же частыми гостями в моем доме.

Наше воспитание не было подчинено никаким определенным религиозным правилам. Мы были предоставлены собственному разумению и тем случайным впечатлениям, которые могли получить от окружавшего нас общества. Наклонности моей подруги, так же, как мои собственные, не понуждали нас сильно беспокоиться по этому поводу. Не следует думать, что мы были не религиозны, но для нас религия была сплавом прекрасных чувств, согретых созерцанием нашего счастья и величия окружающей природы. Мы не искали основы для нашей веры, не взвешивали доказательств и не анализировали убеждений. Наша религиозность была смешанным и легковесным чувством, о котором мы редко говорили, которого усердно не искали и которое бережно не хранили. Посреди повседневных радостей настоящего мы не думали о будущем. Религия дорога нам как утешение в несчастье. Но несчастье было ещё далеко от нас; его целью пока было только увеличить нашу радость, которая вовсе не нуждалась в этом, так как мы имели все, что желали.

Характер моего брата был несколько иным. Его манера вести себя отличалась серьезностью, значительностью и сосредоточенностью. Я бы не сказала, что этим он был обязан более возвышенному образу мыслей. На его взгляд, человеческая жизнь состояла из переменчивых величин, а принципы долга обнаружить было нелегко. Будущее, будь то предшествующее смерти или последующее за нею, требовало подготовки и заботы. Этого мы не могли отрицать, но брата отличала от нас склонность постоянно размышлять над этими истинами. Картины, которые рисовались нашему воображению, были беспечными и веселыми, но ему они рисовались совсем в других тонах. Они не вызывали у него страха или печали, но накладывали на его манеру вести себя отпечаток некоего провидчества и сдержанности. В основном, это проявлялось в выражении его лица и в интонациях голоса. И лицо его, и голос свидетельствовали о том, что он охвачен какой-то меланхолией. Едва ли я видела когда-нибудь, как он смеётся. Необузданное веселье своих собеседников он встречал лишь улыбкой, но в остальном его поведение не отличалось от нашего.

Он принимал участие в наших занятиях и забавах с неменьшим пылом, чем мы сами, но его рвение носило иной характер. Разница в наших темпераментах никогда не становилась причиной для раздоров, и вряд ли поводом для сожалений. Она вносила разнообразие в наши отношения, но не омрачала и не портила их. Она удерживала нас от застоя в наших отношениях. Человеку необходима некоторая доля волнений и переживаний. В своих занятиях мой брат выбирал более трудные и тернистые пути. Он был очень сведущ в области истории религиозных верований и прилагал все усилия к тому, чтобы удостовериться в их истинности. Он считал, что обязан проверить ту почву, на которой зиждется его вера, что ему необходимо установить связи между побудительными мотивами и поступками людей и выработать критерий, по которому можно было бы судить о достоинствах, свойствах и качествах каждого доказательства в пользу той или иной религии.

Здесь проявилось его явное сходство с нашим отцом: в их понимании важности некоторых вещей и в том, под каким углом зрения они привыкли смотреть на человеческую жизнь. Характеры их были схожими, но ум моего брата был обогащен научными и литературными познаниями.

Храм на скале больше не служил своему прежнему предназначению. У одного итальянского искателя счастья, который ошибочно полагал, что сможет найти в Америке применение своим талантам, а также рынок сбыта для своих скульптур, мой брат купил бюст Цицерона. Итальянец заявил, что скопировал его с античной статуи, выкопанной им собственноручно в окрестностях Модены. О правдивости этого заявления мы никак не могли судить, но мраморный бюст был чистый и гладкий, и мы были довольны тем, что можем наслаждаться его созерцанием, не дожидаясь одобрения знатоков. Мы наняли того же мастера, чтобы он вытесал для бюста постамент из камня, принесенного из соседнего карьера. Постамент поместили в храме, а на него поставили бюст. Напротив него стоял клавесин, укрытый от непогоды временным навесом. Это было наше излюбленное место отдыха в летние вечера. Здесь мы пели, вели беседы, читали, иногда ужинали. С этим местом у меня связаны самые радостные и трогательные воспоминания. Здесь происходили репетиции музыкальных и поэтических произведений нашего деда. Здесь дети моего брата приобретали начатки знаний; здесь мы беседовали тысячи раз, и наши беседы были такими интересными и полезными; здесь мы обычно полностью раскрывали свои дружеские привязанности и здесь проливали слезы искреннего сочувствия.

Мой брат был неутомим в ученье. Авторы, чьи произведения мы изучали, были многочисленны, но более прочих он почитал Цицерона. Он никогда не уставал учить наизусть и читать вслух его произведения. Просто знать их ему казалось недостаточно. Он старался найти самые верные жесты и интонации, с которыми следовало читать эти произведения. Он стремился найти верную схему произношения латинских слов и приспособить ее к чтению вслух произведений своего любимого автора. Его любимым занятием было украшать свое ораторское искусство подходящей жестикуляцией и выразительной дикцией.

Не удовлетворяясь достигнутым, он прилежно старался найти и восстановить первоначальные тексты во всей их первозданной чистоте. Для этого он собрал все издания произведений Цицерона вместе с комментариями, какие только мог раздобыть, и месяцами скрупулезно изучал и сравнивал их. Он не получал большего удовольствия, чем когда ему удавалось сделать какое-нибудь открытие в этой области.

С появлением Генри Плейела, единственного брата моей подруги, его страсть к римскому ораторскому искусству получила поддержку и поощрение со стороны человека, обладавшего сходными вкусами. Этот молодой человек провел несколько лет в Европе. Он уехал, когда мы были еще детьми, а теперь вернулся, чтобы жить вместе с нами.

Благодаря появлению нового члена, наш кружок очень оживился. Он внес в нашу жизнь много нового. Его веселье порой доходило почти до неистовства, но когда обстоятельства этого требовали, он был способен вести себя вполне серьезно. Он обладал острым умом и проницательностью, но был склонен во всем искать повод для веселья. Его выдумки были живыми и забавными, а его память вкупе с его изобретательностью, как он сам в этом признавался, служила неиссякаемым источником при устройстве всяких развлечений.

Его дом находился на таком же расстоянии от города, что и наши дома, только он жил внизу, а мы наверху, и редкий день обходился без того, чтобы он не порадовал нас своим визитом.