Читать книгу - "Виланд - Чарлз Брокден Браун"

Для богослужения предназначался час в полдень и час в полночь.

На расстоянии трёхсот ярдов от нашего дома на вершине скалы с крутыми и неровными склонами, поросшими карликовыми кедрами и покрытыми каменистыми выступами, отец выстроил здание, которое на первый взгляд казалось летним домиком. Восточный край этой скалы находился на высоте шестидесяти футов над рекой, которая текла у её подножия. Со скалы был виден прозрачный поток, струящийся по своему каменистому ложу, по берегам которого расстилались кукурузные поля и росли фруктовые сады. Здание было лёгким и воздушным. Оно занимало круглую площадку, двенадцати футов в диаметре, полом служила скала, очищенная от мха и кустарника и аккуратно выровненная, по краям площадки стояли двенадцать тосканских колонн, покрытых ребристым куполом. Мой отец определил форму и размеры здания, но позволил художнику, которого нанял, закончить постройку по его плану. Там не было ни сидений, ни стола, ни каких-либо украшений.

Это был храм его Господа. Дважды в сутки он отправлялся туда в полном одиночестве. Ничто, кроме физической неспособности передвигаться, не могло заставить его отказаться от этого посещения. Он не требовал от своих домочадцев, чтобы они следовали его примеру. Немногие из мужчин, таких же искренних в своей вере, были столь же скромны в суждениях и мнениях и столь же уважительны по отношению к другим людям, как мой отец. Моя мать была не менее благочестива, но ее воспитание приучило ее к другому способу свершения богослужения. Уединенность их жизни не давала ей возможности присоединиться к какой-либо из существующих конгрегации, но она со всей аккуратностью возносила молитвы и распевала гимны своему Спасителю, так, как это делали в Цинцендорфе. Мой отец не вмешивался в ее обычаи. Строго говоря, он принял свою систему не потому, что она была лучше других, а потому, что она очевидно была предназначена для него. Другие способы отправления богослужения, поскольку ими пользовались многие люди, он тоже считал вполне приемлемыми.

Его отношение к людям было исполнено кротости и милосердия. В чертах его лица была видна серьезность, но в ней не было примеси суровости или осуждения. Его голос, его жесты, его походка были одинаково спокойны. Его поведению были присущи выдержка и смирение; они снискали ему уважение даже тех людей, которым его убеждения были совсем чужды. Они могли называть его фанатиком и мечтателем, но они не могли не уважать его за искреннее чистосердечие и неизменную честность. Его вера в незыблемые нравственные устои была основой его собственного счастья. Однако и этому было суждено придти к концу.

Внезапно печаль, которая так часто овладевала им, начала становиться более глубокой. Порой у него вырывался вздох, а порой на глазах выступали слезы. На увещевания своей супруги он редко что-либо отвечал. Когда он снисходил до разговора, то намекал, что его душевный покой нарушен из-за того, что он уклоняется от исполнения своего долга. На него было возложено поручение, исполнение которого он всё откладывает. Он чувствовал, что ему был предоставлен некоторый период времени для сомнении и раздумий, но сейчас это время истекло. От него больше не ждут повиновения. Предназначенную ему задачу выполнил другой человек, и все, что теперь ему осталось, это только сносить наказание. Он не рассказывал о том, каким было это наказание. Кажется, это было всего лишь сознание своего греха. Оно было достаточно явный и усугублялось верой в то, что грех этот невозможно искупить.

Никто не мог смотреть на муки, которые он, по всей видимости, испытывал, без глубочайшего сочувствия. Время, вместо того, чтобы облегчить его бремя, делало его ещё тяжелее. Наконец, он намекнул жене, что его кончина близка. Воображение не подсказывало ему ни способа, ни времени его кончины, но он был преисполнен неискоренимой уверенности в том, что смерть близка. Он также верил в то, что ожидающая его смерть будет странной и ужасной. В общем, его предчувствия были неясными и неопределёнными, но они отравляли каждый миг его существования и причиняли ему бесконечные страдания.

ГЛАВА II

Ранним утром знойного августовского дня он покинул Меттинген и отправился в город. Он редко проводил дни вне дома, с тех пор как вернулся с берегов Огайо. В это время у него были срочные дела, которые не терпели отлагательства. Он вернулся вечером и казался очень подавленным и усталым. Его молчаливость и подавленность были более заметными, чем обычно. Брату моей матери, хирургу по профессии, случилось в этот вечер быть дома. Именно он потом часто и подробно рассказывал мне о происшедшем несчастье.

С наступлением позднего вечера беспокойство моего отца еще больше усилилось. Он уставился в потолок диким взором, и усилия окружающих отвлечь его от грез не имели успеха. Очнувшись от этого приступа задумчивости, он не выказал никакого удивления, но, приложив руку ко лбу, пожаловался дрожащим и испуганным голосом на то, что у него мозги похожи на раскаленные уголья. После чего вновь обнаружил признаки безумного страха.

Пощупав его пульс, мой дядя определил, что ему нездоровится, но не в такой степени, чтобы стоило беспокоиться, и приписал все эти признаки, главным образом, умственному расстройству. Он уговаривал моего отца собраться с мыслями и успокоиться, но напрасно. Когда пришло время ложиться спать, отец с готовностью направился в свою комнату. По настоянию матери он даже разделся и лег в постель. Но ничто не могло умерить его тревоги. Ее нежные увещевания он оборвал с некоторой суровостью. «Замолчи, — сказал он ей, — ибо от того, что я переживаю, есть только одно средство, и оно уже на подходе. Ты ничем не можешь мне помочь. Подумай лучше о себе и моли Бога дать тебе силы выдержать бедствия, которые ожидают тебя. »

«Чего же я должна опасаться? — спросила она. — О каком ужасном несчастье ты говоришь?» «Покой — пока я еще не знаю, как, — придет ко мне, и скоро. » Она снова начала его расспрашивать и высказывать свои сомнения, но он решительно положил конец разговору, строго приказав ей замолчать.

Никогда прежде она не видела его в таком состоянии. До этих пор он всегда был ласков с ней. При виде такой перемены ее сердце пронзила печаль. Она совершенно была не в состоянии понять или представить себе, в чем заключалась угрожающая им опасность.

Вопреки обычаю, лампу, вместо того, чтобы поставить на камин, оставили на столе. Над ней на стене висели небольшие часы, которые громко били через каждые шесть часов. Теперь