Читать книгу - "Поколение М - Борис Акунин"

смысл этой галиматьи — просто вызубрила, как стихотворение. В университете на устной литературе, где режут всех «некошерных», то есть наоборот кошерных, она планировала сразить комиссию своей эрудицией. По примеру Бабеля, который в детстве прорывался в гимназию через «процентную норму». Чтоб потрясенный такой любовью к русской поэзии экзаменатор тоже сказал: «Какая нация жидки ваши, в них дьявол сидит!» — и поставил пятерку. Вечером перед сном заучивала новое стихотворение, по списку. Начала с 1 января, счет пошел уже на вторую сотню. Иннокентий Аннинский? Пожалуйста. Да хоть Аполлон Григорьев с Майковым. Ноу проблем.

Вышла в одиннадцать — надо ведь за Норкой зайти, а она копуша.

Ненаглядная кузина, наперсница девичьих грез, обитала недалеко, в пятом подъезде. Когда папа вступал в жилкооператив «Работник культуры», пристроил туда же тетю Злату, свою сестру. Всю жизнь ее опекал — куда он, туда и она. Папе положена повышенная норма жилплощади, потому что он «засрака», заслуженный работник культуры, и кандидат искуснаук, поэтому разрешили купить трехкомнатную. Норке с мамой досталась «двушка».

Сто метров от своего первого подъезда до Норкиного Лола промаршировала не просто так, а с пользой — бормотала выученный вчера стих, размахивала в такт рукой.

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: «Иди сюда,

Оставь свой край, глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда».

НОРА ДЖАМШИДОВА

«НАПЕРСНИЦА»

Нора стояла у окна, смотрела вниз, где зеленел свежей майской листвой двор, и негромко играла «Сицилиану» — фрагмент, который предстояло исполнить в спектакле. По сюжету Ан Чанг, космонавтка-биолог, пытается приобщить марсиан к красоте земной культуры, произносит монолог о том, что универсальным языком Красоты, понятным без перевода, является музыка. В тексте обозначена скрипка, но дядя Володя переделал, потому что в музыкальной школе Нора ходила в класс флейты. Пианино ставить было некуда, они с мамой тогда жили в коммуналке, на скрипку заворчали бы соседи, а флейта тихая и стоит недорого. Глинского-Сафронова из Норы не получилось, мучения с гаммами и аппликатурой через год закончились, но инструмент, простенькая «Тула», остался — и какие-никакие навыки. Для тридцатисекундного пассажа их хватило.

Грим Нора уже наложила: завязала две вьетнамские косички, поджелтила кожу, удлинила тушью глаза. Они и так были с раскосиной — из-за азиатской физиономии дядя Володя ее в спектакль и затащил, а теперь лицо стало совсем монголоидным. Нора долго себя рассматривала и решила, что так, пожалуй, даже лучше.

История Нориного восточного лица, рахатлукумной фамилии и цветистого отчества «Шавкатовна» была такая. В пятьдесят втором маму, сотрудницу литературного журнала, вызвал ответственный секретарь Дымшиц, солидный такой мужчина — фронтовик, ордена, нашивки за ранение. «Товарищ Шайкина, буду говорить с вами откровенно. Двух евреев на одну редакцию по нынешним временам много. Я в редакции двадцать лет, здесь вся моя жизнь, а вы только-только закончили ВУЗ, сможете построить себе и другую судьбу». Короче, вытурили маму на улицу. И никуда не брали. Брат позвал ее к себе в Ташкент, там-де «с этим» легче. И действительно устроил в библиотеку университета. За интеллигентной московской девушкой стал ухаживать доцент с кафедры узбекской литературы. Сделал предложение. Мама подумала-подумала и согласилась. Тогда многие «убежантки», спрятавшиеся в нацреспубликах, вступали в «этнические браки», был такой уродский термин — чтобы облегчить жизнь будущим детям. Национальность в анкете будет другая, а фамилия объяснит чернявость.

В общем, классический брак по расчету, стыд и срам. Бедную, растерявшуюся от удара судьбы двадцатипятилетнюю маму Нора не осуждала, только жалела. Но жальчее было отца. Он-то полюбил маму по-настоящему, собирался всю жизнь прожить. А мама, как только узнала, что лютое жидоморство сошло, забрала крошечную Гульнору и уехала обратно в Москву. Развелась на расстоянии, про отца никогда не говорила и видеться с ним запрещала. Хотя от алиментов не отказалась. Приходили и просто денежные переводы, телеграфом, с короткой припиской «Для Норочки». У отца потом появилась другая семья, двое детей, Норины сводные, но он продолжал помогать. Когда Норе было десять лет, подкараулил ее после школы. Говорит «Норочка, я твой папа», показывает фотокарточку, где он и мама с младенцем. Рука дрожит, в узких, красивых глазах слезы. Нора сразу ему поверила. Оказалось, что он и раньше приезжал, смотрел на нее, но не подходил — ждал, когда подрастет. Так потом и повелось: секретные встречи один-два раза в год.

Ужасное свинство, что выросла без отца. Он хороший. В тринадцать лет, набравшись смелости, призналась во всем маме, сказала, что не хочет больше конспирироваться. Что началось! Сначала обвинения («за моей спиной», «предательница», «мерзавец, воспользовался»), потом жалобные рыдания. Тогда-то Нора впервые и услышала историю про ответственного секретаря, еврейские гонения и «операцию прикрытия». Мама выразилась красивее: «я пошла на эту жертву ради тебя». По крайней мере закончилась секретность. Когда отец приезжал, Нора с ним встречалась в открытую, хоть мама потом каждый раз подолгу дулась. А в августе, если удастся поступить, наградой станет первая поездка в Ташкент. Нора ждала ее с не меньшим замиранием сердца, чем учебу в МГУ. Мама же, кажется, предпочла бы, чтоб дочка экзамены завалила — только б не ездила. Боится, глупая, что «этот человек» ее «переманит», «перекупит». И ведь говорит такое вслух! Но что на маму обижаться? Она так и осталась на всю жизнь растерянной девочкой из пятьдесят второго года.

Главное, знала бы мама, что ее «операция прикрытия» вышла дочке боком. За «черножопость» Нора огребала от «ровесниц-ровесников, девчонок и мальчишек» больше, чем Лолка за свое еврейство. Маме, правда, никогда не жаловалась. Чтоб не расстраивать.

В одной книжке прочитала: «Родители воспитывают тебя двумя разными способами. Или ты очень хочешь стать таким же, как они — или очень хочешь ни в коем случае таким не становиться, и второе побуждение сильнее первого».

Перестала дудеть — увидела, что к подъезду приближается Лолка, кузина-Палестина. У них была игра в дразнилки. Будто одна такая еврейка-еврейка, а другая «Гюльчатай-закрой-личико». Готовясь поступать на филфак, перешли на цитаты. Нора ей: «Куда так проворно, жидовка младая?» Лолка: «Ты, женщина Востока, ты — загадка, в твоих глазах — звезда и тьма». И прочее в том же духе.

Сеструха шла, размахивала руками. Наверно репетировала роль. Она жутко самолюбивая, боится, что забудет слова или собьется. Как будто на городском фестивале молодежных коллективов могут освистать. Да «Аэлита» там на ура пройдет, на фоне всякой дребедени. Нора видела программу. «Кремлевские куранты», «Васёк Трубачев», «Тревожная молодость» и прочая