Читать книгу - "О политике, кулинарии и литературе - Джордж Оруэлл"

эта проблема будет решена, то создать новое разрушительное оружие сможет кто угодно. Так что в любую секунду какой-нибудь психопат-одиночка из лаборатории сможет взорвать цивилизацию вдребезги и сделает это с такой же легкостью, с какой запускают фейерверк.

А если это так, то резко изменится весь ход мировой истории. Будет стерта разница между большими и малыми странами, и государство начнет утрачивать свою власть над индивидом. Судя по ремаркам президента Трумэна и комментариям по их поводу, можно заключить, что бомба – баснословно дорогое предприятие, а ее производство требует гигантских усилий, какие могут позволить себе только три или четыре государства во всем мире. И это – кардинальная точка отсчета, потому что становится ясно: изобретение атомной бомбы отнюдь не развернет ход истории, но просто усилит тенденции, которые стали очевидными в течение последних десяти – двенадцати лет.

Вряд ли кто-нибудь рискнет отрицать тот факт, что история цивилизации – это преимущественно история вооружений. Неоднократно упоминалось, что изобретение пороха способствовало свержению феодализма в процессе буржуазных революций.

Все же я склонен полагать, хотя, несомненно, можно найти и исключения, что верно следующее правило: эпохи, когда доминирует дорогое или сложное в производстве оружие, являются эпохами деспотизма, в то время как доминирование дешевого и легкого в производстве оружия дает шанс простому человеку. Так, например, танки, броненосцы и бомбардировщики – это тираническое оружие, а винтовки, мушкеты, луки и ручные гранаты – это оружие демократическое. Сложное оружие делает сильных еще сильнее, в то время как простое оружие – пока против него нет противоядия – наделяет слабых крепкими когтями.

Великая эпоха демократии и борьбы за национальное самоопределение была эпохой мушкета и винтовки. После изобретения кремневого замка и до изобретения капсюльного патрона мушкет считался весьма эффективным оружием, и в то же время он был настолько прост, что его можно было производить практически всюду. Сочетание всех его качеств обеспечило успех американской и французской революций, а народное восстание могло бы сыграть гораздо более серьезную роль, чем, допустим, в наши дни.

После мушкета появилась винтовка, заряжавшаяся с казенной части. Несмотря на техническую сложность, производить такое оружие могли десятки стран; кроме того, это оружие обходилось дешево, его можно было легко транспортировать, не говоря уже о дешевизне боеприпасов. Даже обитатели самых отсталых регионов всегда могли раздобыть себе винтовки; взять хотя бы буров, болгар, абиссинцев, марокканцев и даже тибетцев – все эти нации имели возможность начать борьбу за свою независимость и иногда вели ее с успехом. Но потом развитие военной техники пошло на пользу исключительно государству и во вред индивиду и обеспечило преимущества промышленно развитым странам перед странами отсталыми. Центров силы в мире становится все меньше.

Уже в 1939 году в мире было всего пять стран, способных вести полномасштабную войну, а теперь их осталось только три – а в конечном счете, по-видимому, останется только две. Эта тенденция стала очевидной уже много лет назад, и некоторые наблюдатели указывали на нее еще до 1914 года. Единственное, что может повернуть эту тенденцию вспять, – это изобретение оружия или, если прибегнуть к более широкому понятию, метода вооруженной борьбы, не зависящего от гигантской концентрации промышленных производств.

Судя по некоторым симптомам, можно утверждать, что русские пока не располагают секретом производства атомной бомбы; с другой стороны, все в едином порыве согласятся, что они обзаведутся своей бомбой в течение ближайших нескольких лет. Таким образом, перед нами маячит перспектива появления двух или трех чудовищных сверхдержав, обладающих оружием, посредством которого можно в течение нескольких секунд уничтожить миллионы людей и поделить мир между победителями. Отсюда последовал слишком поспешный вывод о том, что нам предстоят более масштабные и более кровавые войны и, возможно, конец машинной цивилизации. Но предположим (и это самое вероятное развитие событий), что существующие великие нации заключат молчаливое соглашение никогда не применять атомные бомбы друг против друга. Предположим, что они будут применять атомное оружие или угрожать применить его только в отношении противников, не способных на адекватный ответ. В этом случае мы снова окажемся в том состоянии, в каком уже были, с той лишь разницей, что власть и сила будут сконцентрированы у меньшего количества стран, а ситуация и перспективы подчиненных народов и угнетенных классов станут еще более безнадежными.

Когда Джеймс Бернхем написал книгу «Революция менеджеров», многие американцы не исключали, что Гитлер может победить на европейском театре войны, и они разумно предположили, что в Евразии будет доминировать Германия, а не Россия, в то время как в восточной Азии главную роль будет играть Япония. Эти прогнозы не сбылись, но ошибка не повлияла на основную аргументацию, ибо географическая картина нового мира, по Бернхему, оказалась верной. Все более и более очевидно, что поверхность Земли делится на три великие империи, каждая из которых самодостаточна и отрезана от контактов с внешним миром, и каждая управляется – под той или иной маской – самопровозглашенной олигархией.

Сейчас в мире спорят относительно их границ, и это продолжится еще некоторое время, притом, что третья сверхдержава – восточная Азия под господством Китая – еще является потенциальной, а не реальной. Но общий тренд угадывается безошибочно, и каждое научное открытие последних лет только ускоряет этот процесс.

Когда-то нам говорили, что аэроплан «отменил границы». На самом же деле, с тех пор как аэроплан стал серьезным оружием, границы окончательно стали непроницаемыми. Когда-то надеялись, что радио обеспечит взаимопонимание между народами и укрепит международное сотрудничество; на самом же деле радио стало прекрасным средством изоляции народов друг от друга. Атомная бомба может завершить этот процесс, окончательно отняв у эксплуатируемых классов и народов всякую возможность протеста и в то же время уравняет военные возможности обладателей бомбы. Неспособные покорить друг друга, они, скорее всего, продолжат править разделенным между ними миром, и трудно представить, каким образом может быть нарушено это равновесие; разве что за счет медленных и непредсказуемых демографических изменений.

Сорок или пятьдесят лет назад Герберт Уэллс и другие предупреждали нас, что человеку угрожает опасность самоуничтожения им же созданным оружием, после чего верх возьмут муравьи и другие виды социальных насекомых. Всякий, кто видел разрушенные города Германии, сочтет эту идею вполне осуществимой. Как бы то ни было, при взгляде на мир как на целое понимаешь, что уже в течение многих десятилетий он движется не к анархии, а к эпохе наступления нового рабства. Мы, возможно, движемся не к всеобщей гибели, а к эпохе столь же ужасающе стабильной, как эпоха рабовладельческих империй античности. Теорию Джеймса Бернхема много обсуждали, но