Читать книгу - "О политике, кулинарии и литературе - Джордж Оруэлл"

Параллельные процессы можно наблюдать и в пластическом искусстве, в живописи и даже в монументальной скульптуре, когда мастера начинают все больше и больше интересоваться материалом, с которым работают, техникой мазка, например, в соответствии с замыслом, не говоря уже о сюжете. Джойса интересуют слова, их звучание и ассоциации, даже узор расположения слов на бумаге. Как бы то ни было, такой подход не был характерен для писателей предыдущего поколения, если не считать – в определенной мере – польско-английского писателя Джозефа Конрада.

Вместе с Джойсом вы возвращаетесь к концепции стиля, изысканности, поэтичности, а возможно, даже и к вычурности письма. С другой стороны, такой писатель, как Бернард Шоу, по существу мог бы сказать, что единственная цель использования слова заключается в точной передаче смысла при максимальной краткости.

Помимо технической одержимости, второй главной темой «Улисса» является убогость и даже бессмысленность современной жизни – после триумфа машин и коллапса религиозной веры. Джойс, будучи ирландцем, – нелишне будет также вспомнить, что лучшие английские писатели двадцатых годов зачастую не были англичанами, – пишет как католик, утративший веру, но сохранивший ментальные установки, приобретенные в католическом детстве и юности.

«Улисс» – очень пространный роман, представляет собой описание событий одного дня, запечатленных по большей части с точки зрения небогатого еврейского коммивояжера. После выхода книги в свет разразился скандал – Джойса обвинили в преднамеренной эксплуатации низменных тем, а, по существу, в демонстрации того, что представляет собой человеческая жизнь, если рассматривать ее в деталях. При этом не возникает впечатления, будто он переборщил с убогостью либо с нелепостью повседневных событий. Однако по ходу чтения вы чувствуете, что Джойс не может избавиться от ощущения, что описываемый им современный мир не имеет смысла с тех пор, как учение церкви утратило кредит доверия. Он тоскует по религиозной вере, с которой отчаянно боролись два или три предшествующих поколения – во имя религиозной свободы.

Но в конечном счете книга представляет интерес с чисто технической точки зрения. Значительная ее часть состоит из стилизаций и откровенных пародий – пародий на все, начиная от ирландских легенд бронзового века до современных писателю газетных репортажей. При этом очевидно, что, как и все типичные писатели своего времени, Джойс опирается не на английских писателей девятнадцатого века, а на писателей европейских, причем более ранних веков. Часть его интересов устремлена к бронзовому веку, другая часть – к Елизаветинской Англии. Двадцатый век с его культом гигиены и автомобилями для него не особенно привлекателен.

Теперь обратимся к книге Голсуорси «Сага о Форсайтах». Мы увидим, насколько узок ее диапазон. Я уже отмечал, что сравнивать эти два романа не вполне корректно, и в самом деле, даже со строго литературной точки зрения, попросту нелепо, но годится для наглядной иллюстрации, поскольку обе книги задуманы как исчерпывающая картина современного общества.

В произведении Голсуорси поражает – несмотря на его попытку предстать иконоборцем – то, что он оказался неспособным выйти за пределы состоятельного буржуазного общества, которое он критикует. За редкими исключениями, он воспринимает все его ценности как незыблемую данность. Да, он признает, что люди негуманны, слишком любят деньги и не слишком восприимчивы к эстетике. Когда же он излагает самый желательный тип человеческого существа, то оказывается, что это просто окультуренная гуманистическая версия рантье из высшего общества, то есть тот тип личности, который в свое время регулярно посещал картинные галереи Италии и увлеченно подписывался на акции Общества защиты животных.

Именно тот факт, что Голсуорси не испытывает настоящей глубокой неприязни к социальным типам, которых, как он считает, он атакует, является залогом его слабости. Получается, что у него нет никаких контактов с тем миром, который находится за пределами современного английского общества. Он может воображать, что оно ему не нравится, но сам он является его частью. Он не посягает на деньги и безопасность этого общества, на заслон боевых кораблей, отделяющий его от Европы, – это было бы для него непосильной задачей. В глубине души он почти так же презирает иностранцев, как любой малообразованный манчестерский бизнесмен.

Читая Джойса, или Элиота, или даже Лоуренса, мы испытываем особые чувства, потому что они вместили в себя всю человеческую историю и могут излагать ее со своей точки зрения и из своего времени, глядя на Европу и на прошлое… Так вот творчество Голсуорси, как и любого значимого английского писателя в период до 1914 года, таких чувств не вызывает.

И наконец, еще одно краткое сравнение. Сравним почти любую утопическую фантазию Герберта Уэллса – например, «Современную утопию», «Сон» или «Люди как боги» с книгой Олдоса Хаксли «О дивный новый мир». Здесь мы видим все тот же контраст – контраст между избыточной уверенностью и опустошенностью, между человеком, чистосердечно верующим в прогресс, и человеком, которому довелось родиться позже и жить в эпоху прогресса, каким его понимали в эру аэропланов.

Очевидным объяснением этой отчетливой разницы между ведущими довоенными и послевоенными писателями является сама война. История развивалась бы точно так же в любом случае, так как неизбежно обнажилась бы ущербность современной материалистической цивилизации, но война ускорила этот процесс, отчасти показав, как тонок покров цивилизации, отчасти же сделав Англию не столь процветающей, а следовательно, и менее изолированной.

После 1918 года стало уже невозможно жить в таком тесном и комфортном мире, в каком англичане жили, когда Британия правила не только морями, но и рынками. За два последних десятилетия ужасающие события истории приблизили к нам прошлое – античную литературу стали воспринимать как современную. Многое из того, что произошло в Германии после прихода Гитлера к власти, словно сошло со страниц последних томов «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона.

Недавно я был на спектакле по пьесе Шекспира «Король Джон» – для меня это было открытие, потому что ставят ее не слишком часто. Когда я прочитал ее, будучи мальчишкой, она показалась мне архаичной, каким-то вырванным из школьного учебника фрагментом, чем-то, не имеющим никакого отношения к нашему времени. Но, увидев спектакль с его интригами и поворотами сюжета, с пактами о ненападении, квислингами, предателями, переходящими на сторону врага в разгар сражения, и бог знает еще с чем и с кем, я счел его чрезвычайно актуальным.

Практически то же самое произошло с литературой в период между 1910 и 1920 годом. Доминирующие в эти годы настроения вдохнули новое дыхание всевозможным темам, которые казались устаревшими и примитивными, когда Бернард Шоу и его фабианцы превращали, как им думалось, мир в своего