Читать книгу - "Утес над озером - Михаил Григорьевич Теверовский"

самую ночь – но иногда мне все же мешали прогуливающиеся пары, ищущие романтики, и дети, не осознающие опасности игр здесь, – и я просто уходил, намереваясь вернуться на следующий день и вновь попытаться обрести покой на месяц. Так было до середины весны… Чем ближе была та пора, в которую все случилось, тем становилось тяжелее и тяжелее. К тому же Никита любил лето: его солнечные дни и тепло… В июне я приходил сюда уже раз в неделю. И так продолжалось до того дня, как ты подошла ко мне у кафе… в тот день мы провели прекрасный вечер вместе, как и во всю следующую неделю.

Филипп сделал еще один шаг, затем, замерев и помолчав с несколько секунд, еще – Милана не отпрянула. Тогда он подошел вплотную и, нежно взяв ее руки, теперь смотрел девушке прямо в глаза, продолжив свою абсолютно искреннюю исповедь.

– С тобой я стал счастлив. И чувствовал, словно виноват перед Никитой. Виноват в том, что могу быть счастливым – а он нет. Могу любить, а он нет… Изо дня в день я пытался бороться с собой, понимая, насколько эти мысли неправильны и разрушительны, но у меня ничего не выходило… а когда ты предложила мне поехать в Санкт-Петербург с тобой, я… – Филипп с несколько мгновений пытался справиться с образовавшимся комом в горле от всей той лавины эмоций, что испытывал в этот момент. – Я… не знал, как поступить. Копаясь в себе, я осознал, что испытываю к тебе настоящие и очень глубокие чувства. И хочу быть с тобой. Но произошедшая трагедия никак не отпускает меня… Я стал закрываться в себе и приходить сюда чаще, стараясь как будто договориться с Никитой, чтобы он простил меня. То есть на самом деле я хотел суметь простить себя, чтобы освободиться и уехать с тобой…

Закончив, Филипп опустил голову низко-низко и вновь сгорбился, словно казнимый на плахе, ждущий удара топором палача, который должен вот-вот обрушиться на его шею и прекратить все это. Но Милана молчала. По ее щекам стекали слезы, девушке до боли было жаль Филиппа. Но вместе с тем она не могла прийти в себя, не могла заставить себя сделать выбор. Что правильнее? Бросить Филиппа и забыться, окунувшись в свою жизнь и свои проблемы? Ведь так наверняка будет легче… Но чего хочет она сама?

– Милана, скажи хоть что-то… прошу тебя, – прошептал Филипп, смахнув со щеки девушки дорожку от слез и нежно обнимая ее. – Ты вся промокла… Можешь простудиться. Пойдем в город, погреемся в кафе, оно должно еще работать…

– Я не могу в таком виде, – проговорила Милана, словно очнувшись от оцепенения. – И домой не могу сейчас…

– Можем пойти ко мне, правда там отец, но он не будет против, – предложил Филипп, нежно уводя Милану в сторону тропинки, ведущей обратно в Менделеевский.

– Нет.

– Тогда… Я забегу домой, возьму ключи от фордика. И мы погреемся в машине. Заодно ты скажешь все, что думаешь… я приму любое твое решение, правда. Только пойдем, пожалуйста.

Милана молча кивнула, и они начали спускаться, уходя с утеса. Подходя к первым соснам, Филипп на мгновение обернулся – с самого края им вслед ничего не выражавшим взглядом безмолвно смотрел Никита.

Спустя некоторое время Филипп и Милана сидели на передних сиденьях в машине. Филипп выкрутил переключатель печки до максимума, включил подогрев сидений и кондиционер, чтобы подсушить воздух и, следовательно, их промокшую до нитки одежду. Теперь он сидел, сцепив пальцы, и сосредоточил всё внимание на них, чтобы не смущать Милану, которая переодевалась в его вещи. Их Филипп догадался захватить из дома, когда поднимался за ключами. По стеклам и крыше барабанил самый настоящий ливень, иногда все вокруг ослепляла вспышка молнии, отсвет которой пробивался даже сквозь запотевшие окна.

– Ты… согрелась? – спросил Филипп, прервав гробовое молчание, царившее между ними с тех пор, как они спустились с утеса.

– Да. Спасибо.

– Хорошо…

Милана, надев последней черную толстовку, которая была ей великовата в плечах, откинулась спиной на сиденье, обхватила себя руками и громко выдохнула, собираясь с мыслями.

– Филипп… Как ты был искренен со мной, я буду также искренна. Произошедшее с твоим братом – это, безусловно, страшная трагедия. Но ты не должен из-за этого обрубать свою жизнь. И в случившемся нет твоей вины! Но я понимаю твои чувства и эмоции. С ними сложно, но нужно справляться. Я вижу лишь один путь, который предложу тебе. Если ты не согласишься – я выйду из машины, и мы больше никогда не увидимся. Иначе я не смогу, понимаешь?

– Да… – прошептал едва слышно Филипп.

– Во-первых, завтра же мы подадим документы в институты Санкт-Петербурга. В какие захочешь, и по любым направлениям – но подадим. Во-вторых, мы будем вести работу над твоим состоянием и настроением. Самому в такой ситуации справиться сложно, понимаю. Потому обратимся к психологу. Попытаемся найти специалиста в окрестностях Менделеевского до конца лета, а после поищем и в Питере. Наконец, в-третьих, ты должен пообещать мне, что будешь честно говорить о том, что чувствуешь и о чем переживаешь, ладно? Не утаивая ничего. Решение за тобой, Филипп.

– Хорошо, – не раздумывая, ответил Филипп. – Я буду стараться, правда. Ради тебя, Милана. Ради нас.

Глава 4

Вторник, 23 июля 2024 года

Милана плохо спала после разговора с Филиппом, провалившись в неспокойный сон лишь под самое утро. В итоге, преодолевая себя, разлепить веки ей удалось лишь к полудню. Покачиваясь, Милана вышла на кухню выпить кофе. Одета она была прямо в ту же пижаму, в которой и спала.

Растрепанность дочери, ее погрустневший, осунувшийся вид и беспокойные глаза не ускользнули от внимательного взгляда Алины Владимировны. Усадив Милану на стул, она теперь хлопотала по всей кухне, наливая дочери кофе и наскоро готовя ей яичницу с беконом. И старалась раз за разом вовлечь ее в беседу, надеясь, что в какой-то момент Милана сама решится и расскажет матери, что же ее терзает.

Милана и вправду колебалась: сказать матери, попросить совета? Или не стоит?.. Ведь она уже наперед знала, что Алина Владимировна начнет переживать за нее и даст лишь один совет: бросить Филиппа и забыть его навсегда. Но Милана не могла… В памяти то и дело всплывали воспоминания о тех неприятных событиях из периода подросткового возраста, о которых Милана никогда и никому не рассказывала. В четырнадцать лет девушка перестала чувствовать радости жизни. Все казалось серым и унылым, а надвигающиеся экзамены