Читать книгу - "Путеводная душа - Опал Рейн"

сдержать нежности, проступившей на ее лице. Он заботиться обо настолько, что он не хочет, чтобы я пострадала.

Знать, что он готов пойти на такую жертву, много значило для нее. Ему не нужно было предлагать, ему не нужно было заботиться, и все же он это делал.

Она покачала головой, хотя нежная боль в груди отказывалась исчезать.

— Мне жаль, но для этого требуется кто-то с многолетним опытом в магической гербологии, реструктуризации клеток и просто в магии вообще.

— Не знаю, почему извиняешься именно ты, — проворчал он. — Но ладно. Что бы тебе от меня ни понадобилось, я сделаю все, что в моих силах.

Ее улыбка стала ярче.

— Спасибо, и спасибо, что предложил. Это было очень мило с твоей стороны.

— Какого хрена? — воскликнул он ошеломленным тоном, пока вспыхивали красновато-розовые искры. Судя по звуку когтей, перебирающих мех, она представила, как он неловко почесывается. — Мило? Я просто не хотел возиться с больным человеком, не говоря уже о том, который постоянно ноет и жалуется.

Она топнула на него ногой.

— Я не ною!

— Кричит она, пока ноет.

Рэйвин закатила глаза, жалея, что ее щеки не болят от смеха.

— О, просто принеси мне немного еды, чтобы нарезать, сэр Ворчливый Медведь.

— Мне начинает очень не нравиться, когда ты меня так называешь, — сказал он, отстраняясь. Рэйвин показала язык его спине. — Я это видел.

Она мгновенно спрятала его обратно. Она думала, что он отвернулся.

Глава 25

Мерих прижимал к себе Рэйвин, сидя на кровати и прислонившись спиной к каменной стене. Для такой слабой на вид, ее неконтролируемая дрожь была поразительно сильной.

С головы до ног она была покрыта липким потом. Хотя на улице стояла палящая жара, ее крошечное тело в его руках было словно лед.

На протяжении двух дней она держала цветочный горшок с тюльпанами в руках, не выпуская его ни на мгновение, пока питала его своей магической сущностью. Ее обычный аромат ландыша пропитался и был заглушен ее магическим запахом мускатного шалфея.

В это время она была почти неспособна что-либо делать сама. Конечно, в этом списке были вещи, которые он предпочел бы не делать, например, помогать женщине ходить в туалет в отведенном ею месте во дворе. Поскольку он не производил отходов и полностью усваивал пищу, других удобств для нее у него не было.

Он кормил ее с рук, поил водой, а когда она начала уставать, носил ее туда, куда ей было нужно.

На самом деле, Мерих был совсем не против делать все это для нее. Она нуждалась в его помощи, а то, что она делала, было выгодно им обоим.

Но вот что ему не нравилось… так это последствия.

Тюльпанам потребовалось больше сущности, чем она думала, до такой степени, что ей пришлось выдавить из своего тела последние капли, просто чтобы завершить задачу.

Она не могла питать их слишком быстро, иначе убила бы их, что подтверждалось двумя из пяти тюльпанов, которые он был вынужден срезать. Если бы она делала это слишком медленно, это было бы неэффективно. Рэйвин нашла безопасный баланс, но они забрали больше, чем она рассчитывала.

Когда спустя два дня тюльпаны начали слабо светиться, завершив трансформацию, Рэйвин наконец позволила себе рухнуть. Что бы она ни сделала, это оказалось настолько токсичным для ее тела, что оно отторгало ее текущее состояние. Ее рвало пеной во время конвульсий, прежде чем она перестала реагировать на что-либо.

С тех пор, весь прошлый день и ночь, ее лихорадило.

Ее липкая кожа приобрела пепельный оттенок. Пульс был таким медленным и слабым, что он боялся, как бы в любой момент ее сердце не перестало биться. Ему приходилось постоянно подносить пальцы к ее рту, чтобы убедиться, что она все еще дышит, настолько легким было ее дыхание.

Он видел, как люди умирали от болезней куда менее страшных, чем то состояние, в котором находилась она. Часть его была в панике: Мерих понятия не имел, что делать.

Он никогда не ухаживал за больным и был совершенно бесполезен. Когда он попытался помочь, из ее посиневших губ выступило еще больше пены, и его глазницы вспыхнули оранжевым от вины.

Единственное, что он мог сделать — это держать ее, так как ее озноб уменьшался, когда его тепло окутывало ее.

Глядя на нее сверху вниз, он осторожно убрал прядь кудрей, прилипшую к лицу, за ухо одним из своих когтей. Ее заостренное ухо не дернулось.

Ты мне, блядь, солгала, эльфийка. Она говорила, что все будет не так уж плохо, что ему не о чем беспокоиться, но он был в панике с тех пор, как это началось.

Его взгляд опустился на ее руку, и оранжевый цвет в его зрении стал глубже.

Он не знал, что еще сделать, но только усугубил ситуацию, попытавшись помочь. Поскольку она сказала ему, что болезнь может наступить из-за истощения магии, Мерих сжал ее руку и попытался придумать способ передать ей свою.

По ее венам проступили светящиеся красные линии, и на фоне смуглого цвета ее кожи рука выглядела так, словно по ней текли полосы лавы. Это доходило чуть выше запястья и служило ужасным напоминанием о том, что всякий раз, когда он кому-то помогал, это всегда выходило ему боком.

Тогда все ее тело изогнулось, а ее крик заставил его остановиться. Ее сердце перестало биться, но в конце концов забилось снова само по себе.

Лихорадка Рэйвин усилилась.

Время от времени его глазницы вспыхивали более ярким красным светом, как сейчас. Тебе не следовало так перенапрягаться.

Мерих был вне себя от ярости.

Он злился на то, что она совершила такую глупость; казалось, это могло убить ее. Он был взбешен тем, что она не объяснила подробно последствия, особенно потому, что его вмешательство только навредило ей.

Он хотел верить, что это потому, что он не хотел терять свой единственный путь к побегу из этого мира. Он хотел, чтобы его гнев был вызван корыстной заботой — чистым эгоизмом, и ничем больше.

К сожалению, было трудно отрицать собственное чувство вины, особенно когда оранжевый цвет его глазниц отказывался полностью исчезать последние несколько часов, то и дело возвращаясь. Еще труднее было отрицать это, когда его грудь щемила от сочувствия к красивой самке, и он желал бы взять это бремя на себя вместо нее.

Мерих пытался, но не смог перенести болезнь на себя. Вместо этого он был вынужден стать свидетелем.

Он не понимал ни одной из своих реакций,