Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

вставляет Джош. — По мере того как число незаражённых сокращается, а здоровые люди прячутся в укрытиях, шансы вируса на распространение уменьшаются. Такие скопления помогают, потому что делают каннибалов практически неудержимыми.

— Да, просто замечательно. А что они делают сейчас? Почему они такие?

— Они всегда отдыхают несколько дней после того, как заполонят город, — отвечает мужчина. — Они сыты, по крайней мере некоторые, поэтому спят или просто стоят, пока не будут готовы снова двинуться в путь. Они неуклонно продвигались на юг, через города вдоль побережья. Интересно, изменят ли они когда-нибудь направление…

— Мне тоже, — соглашаюсь я. — Особенно любопытно, направятся ли они когда-нибудь в горы…

— О, почти наверняка, — с готовностью отзывается Джош, похоже, не осознавая, что означают его слова. — Когда исчерпают источники пищи на побережье.

— Ебануться, — просто говорит Альберт, и на этот раз я с ним полностью согласна.

— О, могло быть гораздо хуже, — пытается его утешить немец. — Представьте, на материке эти орды наверняка куда больше, постепенно разрастаются по мере продвижения через весь континент.

— Отлично. А теперь, когда эта кошмарная картина навсегда врезалась нам в память… — сарказму Дэйва не удаётся полностью скрыть явные нотки ужаса в его голосе. — Кто-нибудь хоть представляет, что с этим делать?

В этот же день мы возвращаемся в Виццавону в подавленном молчании и заметно упавшем настроении. Мы проезжаем многие километры через поля и луга, заброшенные города и деревни, когда наконец выезжаем на дорогу, которая змеится вверх по лесистым холмам к нашему дому. И всю дорогу где-то в глубине сознания я продолжаю видеть тёмный, неудержимый муравейник из человеческих тел, обволакивающий всё на своём пути, пока не поглотит весь мир.

Но по мере приближения к Виццавоне мои мысли занимают более домашние заботы. Эйнара нужно подстричь, а мне — взять новый шампунь из наших общих запасов. Ещё надо постирать одежду. Я уже две недели не могу заставить себя этим заняться, и нам с Эйнаром почти нечего надеть.

Я думаю, что можно предложить Монике взять Эллу и пойти со мной. В прошлый раз в Виццавоне я почти её не видела. Зайти к ней не получилось, а на общие трапезы она бо̀льшую часть тех трёх дней не приходила, что я объясняла заботами о малышке. Меня пронзает чувство вины. Я знаю, как тяжело ей даются материнские обязанности, и как подруге мне действительно стоило больше ей помогать, когда я была в городе.

Лучше сейчас, чем потом, — решаю я, едва мы паркуемся перед выцветшим розовым зданием вокзала. Сообщив Эйнару о своих намерениях, направляюсь к дому Моники и Альберта, расположенному неподалёку от нашего коттеджа.

Когда подхожу к маленькому дому, громкие крики Эллы слышны уже снаружи. Она бойкая и пухлая, со светлым пушком на круглой головке. У неё розовые щёчки, нежно-голубые глаза и заразительная улыбка. Она крикливая, но плачет нечасто, и обычно её легко успокоить. Хорошо спит по ночам и позволяет другим держать себя на руках, пока мама отдыхает. В целом спокойный ребёнок, но Моника и сама едва вышла из детского возраста, её мужчина бо̀льшую часть времени уезжает с нами, лучниками, а её собственной мамы рядом нет, чтобы помочь.

Я резко стучу в дверь, чтобы меня услышали сквозь протесты Эллы против того, что Моника пытается с ней сделать.

— Это я, Рената, — объявляю я.

— Сейчас не лучший момент, прости, — отвечает изнутри измученный голос.

Элла успокаивается, и наступившая тишина кажется почему-то зловещей. Мысли лихорадочно мечутся. Никогда, ни единого раза не бывало такого, чтобы я пришла к Монике не вовремя, если Альберта нет дома. Чем бы она ни занималась, всегда меня впускала. Даже когда Элла болела или когда Моника её купала или переодевала.

— Мон, что происходит? — серьёзно спрашиваю через разделяющую нас деревянную дверь.

— Ничего, просто сейчас не лучший момент, — голос выдаёт её нервозность.

Она лжёт и знает, что я это понимаю. Я пробую открыть дверь. Не заперто.

— Всё равно зайду, — объявляю я и вхожу.

Моника сидит в маленькой гостиной, оформленной в сияющих белых тонах, как и весь дом, рядом с ней в колыбели лежит малышка. Едва я вхожу, она резко поднимается с мягкого дивана и подходит к окну, глядя наружу и повернувшись ко мне спиной.

— Я плохо себя чувствую, — говорит она.

Её рука возле лица, и по едва заметным движениям я понимаю, что она грызёт ногти.

— Тебе лучше уйти, чтобы не заразиться.

Подхожу ближе, не обращая внимания на её слова.

— Ты же знаешь, я никогда не болею, — замечаю я, оказавшись всего в нескольких шагах от неё. — Да что вообще происходит? Можешь, пожалуйста, на меня посмотреть?

Когда она не поворачивается, я хватаю её за плечи. После неловкой борьбы мне удаётся заставить её повернуться ко мне лицом, и, хотя я знала, что увижу, меня всё равно охватывает потрясение.

Её левая щека жёлто-серая от сходящего синяка. Вернее, нескольких синяков.

На ней длинный мешковатый свитер, и я задираю вязаные бежевые рукава, обнаруживая такие же пятна на руках. Вот она, настоящая причина, по которой Моника перестала приходить на общие трапезы две недели назад. Когда мы, лучники, включая Альберта, в последний раз были в городе.

— Ренни, пожалуйста, не раздувай из этого проблему.

В её глазах блестят слёзы, но мне не до них. Всё внимание приковано к тому, что её левый передний зуб сломан и на месте отсутствующей верхней половины зияет пустота.

Я вылетаю наружу, дрожа от ярости. Первый порыв — найти Альберта. Лук и колчан до сих пор у меня за спиной, но я не стану ими пользоваться, о нет, я задушу его голыми руками, расцарапаю и выдеру волосы. Однако через несколько шагов немного успокаиваюсь и прихожу к очевидному выводу, что ничем хорошим это ни для кого не закончится, особенно для меня.

Что же тогда делать?

Просто пристрелить ублюдка в упор, к сожалению, невозможно, пока вокруг есть свидетели.

Подойдя к вокзалу и увидев внушительную фигуру Эйнара возле нашей серой «Мазды», я подумываю вмешать его, решительно