Читать книгу - "Принц Мечей - Элис Кова"

лишь то, что вероятно случится, но не предопределено намертво. Однако её предсказания всегда сбывались с пугающей, безупречной точностью…

— Само собой, я отказалась. Я была на редкость упряма. Тогда он стал прижигать меня калёным железом. Он срывал мне ногти с мясом прямо из ногтевых лож…

Комнату накрывает мёртвая, парализующая тишина, пока она продолжает без запинки перечислять все те зверства и изуверства, что сотворил с ней Равин. Каждая новая пытка оказывается изощрённее и омерзительнее предыдущей. От каждой подробности моя кровь закипает жидким свинцом. Ладони взмокли от пота, так яростно я стискиваю кулаки.

Я убью его.

Никогда ещё эти слова не звучали в моих мыслях столь упоительно. Столь желанно. Столь необходимо.

Я убью его, и смерть его будет мучительно долгой. Я буду смаковать каждую секунду его агонии ровно так же, как он измывался над моей сестрой. Он не заслужил лёгкой смерти. Он не заслужил чистой смерти. Не после того, что он сотворил.

Её взгляд скользит ко мне: — А потом Равин принялся расспрашивать о тебе.

— Обо мне? — Потрясение на миг выдёргивает меня из оцепенения.

Она кивает: — Он выспрашивал, что ты любишь, а что ненавидишь. Он… он требовал, чтобы я сделала расклад на тебя. Разумеется, я отказала. — На её губах вновь появляется улыбка, но на сей раз она даже близко не касается глаз: — Но ему до смерти хотелось всё разузнать. И тогда он принялся допрашивать меня, чередуя истязания с Шестёркой Кубков.

Шестёрка Кубков позволяет выуживать обрывки чужой памяти — обычно то, что крутится у человека на уме в данную секунду. Это капризная, своенравная карта, её невозможно подчинить до конца, и в Академии её считают крайне ненадёжной: людская память слишком податлива на ошибки и самообман.

— Он пускал в ход Тройку Мечей, заставляя меня снова и снова переживать гибель матери. В конце концов он применил Девятку Мечей, и тогда я сломалась и выложила ему всё, что он требовал. — Её глаза обращаются ко мне, и в них вспыхивает блеск искренней, живой боли, которой не было прежде: — Прости меня… умоляю, прости за то, что я ему наговорила. Я рассказала про маму, про то, как мы скитались по улицам, про твою первую любовь и про Клуб.

— Я же сказала: теперь это не важно, — твержу я, стараясь звучать уверенно. — Равин уже разыграл свои козыри, мир изменился. Никакие твои слова не способны повлиять на то, что нас ждёт.

Она улыбается ещё слабее. И продолжает говорить так, будто я не проронила ни слова: — Но даже под Девяткой Мечей ему не удалось заставить меня разложить для него карты. Я… — Впервые за весь рассказ Арина запинается, её лоб прорезает глубокая складка. Стоит мне приоткрыть рот, чтобы велеть ей замолчать, как она продолжает: — Тогда я выстояла. Я так и не подчинилась… Но о, как же он бесился. Он был в таком неистовом бешенстве…

— Хватит, замолчи, — прошу я.

— Рыцарь Мечей был его любимой картой. — Карта, созданная лишь для одного: причинять чистую боль. — Он пригвождал меня к полу Десяткой Жезлов, а затем… затем он… — Её голос даёт трещину. Силы покидают её, слова затихают почти до беззвучия, а затем срываются вновь.

Я в отчаянии перевожу взгляд на Тала. Они смотрят на меня глазами, полными немой скорби и жалости.

Арина продолжает, и слёзы хлещут по её щекам так же безудержно, как и признания: — А потом крысы… и личинки, и сырое мясо, и… о милосердная Двадцатка, я была ходячим трупом! Я молила о смерти!

— Довольно! Теперь ты в безопасности. Думай только об этом: ты спасена. Лишь это имеет значение! — Я заслоняю собой всё пространство, пытаясь стать единственным, что предстаёт её взору.

Арина с силой выдёргивает руку из моей хватки и внезапно заходится истошным криком, словно её ошпарили кипятком. Она судорожно хватается за голову, впиваясь ногтями в кожу головы так глубоко, что из-под них брызжут багровые полумесяцы крови.

— Я чувствую их! Я всё ещё их чувствую! — Голос срывается на пронзительный, режущий уши визг: — Они здесь, со мной! Внутри меня! Прямо сейчас!

— Арина! — Я осторожно встряхиваю её за плечи. Но она дико вопит, извивается всем телом и вырывается на свободу.

— Пусти меня! — Арина яростно полосует ногтями моё лицо и руки. Я принимаю эти удары и царапины молча.

— Никто больше не причинит тебе зла. Послушай меня: только это важно. Тебя никто не тронет. Ты в безопасности. — Я твержу это как заклинание, как безумную мантру, будто пустые слова способны спасти, хотя очевидно: они бессильны.

— Прекратите это… — заходится она в рыданиях. Этот звук разрывает душу. Её голос сломан. Растоптан. Её колотит крупная, судорожная дрожь, точно всё её тело вот-вот рассыплется в прах. — Умоляю, прекратите…

Со стороны Тала вспыхивает лазурный вихрь света. Вокруг головы Арины сгущается голубоватая дымка. Её веки тяжелеют, и она бессильно оседает мне на руки, обратившись в безжизненную ношу. Мерный подъем и опускание её груди говорят о том, что она дышит — всего лишь погрузилась в сон. Четвёрка Кубков вновь приходит на выручку. Кажется, единственное спасение для неё — это полное беспамятство.

Не проронив ни единого звука, Тал покидают покои.

И в их следах повисает тишина — столь непомерно тяжёлая, что способна раздавить этот мир в пыль.

Глава 44

Тал сидят в глубоком эркере широкого окна, выходящего к морю. Их взгляд устремлён за горизонт, в сторону медленно угасающего света. Они не делают ни единого движения, когда я подхожу ближе, и даже не поворачивают головы, когда я опускаюсь на сиденье рядом. Несколько минут проходят в абсолютной, мёртвой неподвижности.

— Мы решили подержать её в беспамятстве ещё какое-то время — с помощью карт и настоев. — Я наконец нарушаю молчание, сама не понимая, зачем отчитываюсь перед ними. У них нет ни малейших причин выслушивать всё это. Я подаюсь вбок и прижимаюсь виском к холодному, покрытому соляными разводами стеклу. — Дать ей уснуть показалось самым милосердным выходом, пусть даже она и так провела без сознания долгие месяцы. Быть может, когда она очнётся в следующий раз, всё станет хоть чуточку легче…

Тал всё так же не роняют ни звука. Даже не смотрят в мою сторону. И всё же я продолжаю говорить.

— Всё, чего я хотела — это чтобы она поняла: теперь всё позади. Будто этого было бы достаточно. А что, если… что, если я лишь заставила её ещё острее осознать пережитый ад?