Читать книгу - "Зеленая клетка - Джес Лоури"

макушке, возвращая мое внимание в комнату. — Да и ужинать уже слишком поздно. Почему бы тебе не отдать мне это платье для чистки и не отправиться спать?

Я хватаюсь за лиф своего платья, как за спасательный круг:

— Я не взяла с собой другой одежды.

После свадебной церемонии молодожены должны пройти шествием по деревне, благословляя каждого жителя, прежде чем дойти до старого Дома того, кто уходит, чтобы забрать свои вещи. Затем пара направляется к новому Дому, приносит присягу верности, и на их тела наносят татуировку Дома — единственную постоянную отметину, дозволенную внутри Стены. Символ Стражей — три горизонтальные линии в полдюйма под левым глазом. Мы с Гриффоном так и не совершили этот путь. Наши лица чисты, мои сумки все еще дома. Все, что у меня есть, — это красное свадебное платье на теле и тонкое исподнее под ним.

— Я заберу твои вещи завтра, — жизнерадостно говорит Мизия, протягивая руку. — Не о чем беспокоиться.

Она говорит это так, словно ожидает, что я разденусь прямо перед ней. На кухне!

— Вы не могли бы проводить меня в мою комнату, пожалуйста? — я удивлена твердости собственного голоса. Если она надеется сломить меня, ей придется постараться получше. Сегодня скорбь покрывает меня своей странной броней.

— Полагаю, ты хочешь увидеть, где будешь спать, — произносит Мизия после паузы, сузив глаза. — Сюда.

Она начинает подниматься по деревянной лестнице. Я бросаю еще один взгляд на шкаф, прежде чем последовать за ней, удивляясь тому, что мое сердце все еще бьется, что горе не сковало его льдом. Я потеряла мать и брата за один день. Мои чувства к матери сложны. Моя скорбь по близнецу — абсолютна.

«Прости меня за то, что я позволила им забрать тебя».

Одно-единственное холодное утешение пробивается сквозь мое горе: мой собственный проступок не мог обречь Джонаса. Если бы Совет знал, что я тайно ношу лекарства старикам, мое имя назвали бы рядом с его именем. Деревня действительно верит, что он убил нашу мать.

Верхний этаж дома Цзы устроен так же, как мой прежний дом, но он меньше. Если в Аптекарском коттедже четыре спальни, то в доме Цзы их всего две: одна слева, другая справа. Мизия открывает дверь слева от нас.

— Это была комната Гриффона. Теперь она твоя. Твоя и его.

Я переступаю порог. Спальня обставлена просто. Матрас, достаточно широкий для двоих, но всего одна подушка. Постель аккуратно заправлена, что приносит мне крошечное утешение. По крайней мере, мы с Гриффоном оба любим порядок. Прикроватная тумбочка. Комод. Платяной шкаф. Письменный стол.

Я чувствую, как подступают слезы.

Мизия не сдвинулась с дверного проема. Ее лицо ясно дает понять, что ей нужно платье. Что ж, отлично. Я буду счастлива никогда больше не видеть это багровое чудовище. Оно напоминает мне о том, что я потеряла. Я стаскиваю его и протягиваю ей, надеясь, что успела вытащить крошечного деревянного кролика достаточно быстро, чтобы она не заметила. Моя сорочка сшита из тонкого, натурального льна. Меня начинает бить крупная дрожь; игрушечный кролик зажат в моей ладони.

Я чувствую, как Мизия оценивающе разглядывает меня, но отказываюсь шевелиться, пока она не уйдет. Я не доставлю ей такого удовольствия. Пусть глазеет. Слеза катится по моей щеке и горячей каплей падает на ногу. За ней быстро следует другая, а затем еще одна.

Наконец, Мизия уходит, закрывая за собой дверь.

Я бросаюсь к кровати и ныряю под одеяло. Этой ночью мне не уснуть.

Глава 4

Вопреки моим ожиданиям, сон все же подкрадывается, накатывая на тело, словно отравленный туман. Когда тихий щелчок возвращает меня в мир бодрствования, требуется мучительное мгновение, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Я моргаю, превращая сплошную черноту в силуэты, а затем, по мере того как глаза привыкают, — в детали.

Гриффон стоит в дальнем конце комнаты лицом к своему платяному шкафу. Он стягивает рубашку через голову, дернув за задний ворот. Я в его доме, в его спальне, в его постели. Сердце с такой силой ударяет в грудь, что я судорожно вздыхаю.

Гриффон поворачивается. Я крепко зажмуриваюсь, притворяясь спящей. Он оставит меня в покое, если подумает, что я отключилась. Ведь так? Голова идет кругом, мысли закручиваются в тошнотворный вихрь, пока я пытаюсь восстановить в памяти тот извилистый, безумный путь, что привел нас сюда.

Когда мы были детьми, Гриффон был моим единственным другом вне семьи. Следование правилам было обязательным для каждого ребенка в Долине, но после смерти моего отца это стало всей моей сутью — до такой степени, что никто другой меня просто не выносил. К тому времени, как мы пошли в третий класс, все знали: если учитель начинал задавать вопрос, моя рука взлетала вверх прежде, чем фраза слетала с его губ. Если нас просили отказаться от десерта на неделю, потому что на всех не хватало яблок, я обходилась без него две. Когда Сальватора из Дома Сапожников на спор украла чашу с алтаря часовни и Соджорнер сказала, что наш долг — выдать вора, именно я пошла и донесла.

Я морщусь от стыда. Я не виню их за нелюбовь ко мне, но мама учила меня, что соблюдение правил необходимо для безопасности моей семьи. Я должна была быть в этом лучшей.

Седовласая Марина — дочь Хранителя Записей и сестра Саймона — возглавляла школьных задир, ополчившихся против меня. Гриффон был единственным одноклассником, кто пошел против нее. Он был прирожденным лидером.

А главное, он был моим первым пациентом.

Он часто приходил в школу весь в порезах и синяках после тренировок. Потребовалось время и мягкая настойчивость, чтобы завоевать его доверие настолько, чтобы он позволил мне обрабатывать его раны. В отличие от других Стражей, Гриффон ни разу не переступил порог Аптекарского Дома, так что тихая обязанность врачевать его увечья легла исключительно на меня. Я стала с нетерпением ждать моментов, когда он находил меня прямо перед началом уроков — с улыбкой на лице, даже если свежее растяжение требовало наложения повязки на запястье. Каким же восторгом было для меня иметь кого-то, на ком можно практиковаться!

Все изменилось в день церемонии помолвки нашего потока. К тому времени мне было тринадцать, Гриффону — четырнадцать, и благодаря всем тем неспешным беседам, что мы вели, пока я втирала мазь в его очередную ссадину или прикладывала мох к синяку, я влюбилась в него по уши — размером с добрый амбар.

Церемония помолвки должна была стать праздником — днем, когда