Читать книгу - "Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм"

которой у Дианы перехватило дыхание. Пальцы Романа медленно, не торопясь, сжали ее колено, скользнули чуть выше по бедру, оставляя на влажной коже огненный след. Они смотрели друг другу в глаза сквозь клубы мягкого березового пара.

Здесь не было законов Российской империи, сословных различий, купцов и сенаторов. Не было даже дистанции в полтора века. Остались только мужчина и женщина, скрепившие свой союз не на бумаге, а в крови и огне борьбы.

- Ты неисправима, Диана. - Негромко произнес Роман. Его голос прозвучал низко, хрипло, раскатываясь под низким бревенчатым потолком. - Даже в бане ведешь свою войну.

- Я не веду войну, мой советник. - Отозвалась она, слегка наклонив голову, и влажная прядь волос соскользнула на ее обнаженное плечо. - На этой территории боевые действия завершены. Капитуляция принята.

- Чья капитуляция? - Усмехнулся он, и его пальцы на ее ноге сжались чуть крепче, притягивая ее ближе к себе.

- Обоюдная, Роман. - Диана подалась навстречу, опустив ладонь на его мокрое горячее плечо. - Мы оба в плену. И выхода из этой крепости нет.

Роман резко выдохнул, перехватил ее за талию и единым мощным движением притянул к себе на колени. Белый холст простыней окончательно соскользнул на дубовый полок. Влажное тепло их тел слилось воедино, стирая последние границы между прошлым и настоящим. Его губы нашли ее губы жадно, требовательно, с той всепоглощающей страстью, которую больше не нужно было прятать от чужих глаз. Диана обняла его за шею, зарывшись пальцами в мокрые темные кудри, чувствуя, как под ее ладонями бешено колотится его сильное сердце.

За бревенчатыми стенами мыльни тихо шумел мартовский петербургский ветер, раскачивая ветви старых лип в саду на Сергиевской.

----------------

Омма́ж(от фр. hommage - дань уважения, признательность)жест почтения, сознательная отсылка или деликатный знак уважения к определенной личности, культуре или эпохе.

В дипломатическом и светском этикете XIX века использование предметов национальной культуры гостя (в данном случае подлинного датского фарфора королевской мануфактуры для цесаревны Марии Фёдоровны, урожденной датской принцессы Дагмар) служило тонким и безошибочным знаком особого расположения, демонстрирующим внимание хозяев дома к корням высокой гостьи без нарушения строгой сословной дистанции.

Глава 20. Вексельный шторм.

Октябрь семидесятого года обрушился на Петербург не промозглыми дождями, а тяжелым, зловещим биржевым угаром. На стрелке Васильевского острова, у подножия тяжелых гранитных колонн здания Биржи, с девяти часов утра гудела плотная, нервная толпа. Там перемешались все. Маклеры в потертых драповых сюртуках, степенные приказчики старообрядческих контор с окладистыми бородами, банкирские агенты с Английской набережной, отставные штабс-капитаны, заложившие последние имения ради пятипроцентных билетов, и светские повесы, игравшие на разнице курсов частных железнодорожных бумаг. Воздух над Невой был пропитан сыростью, трубочным табаком, запахом прелой листвы из Александровского сада и конским навозом от сотен съехавшихся извозчичьих пролеток. Но острее всего в воздухе ощущался страх.

Франко-прусская война, грянувшая в Европе в июле, уже всколыхнула берлинские и парижские кредитные учреждения. Но в Российской империи истинный шторм созревал не на полях сражений под Седаном, а в тиши министерских кабинетов и частных правлений. Лихорадка железнодорожного грюндерства безумной погони за концессиями, казенными гарантиями и легкими дивидендами, охватившая страну на исходе шестидесятых годов дала первые ядовитые всходы. Частные банкирские дома, щедро субсидированные правительством под поручительства сановников, один за другим оказывались колоссальными мыльными пузырями.

***

В доме на Сергиевской улице утро началось задолго до того, как над Литейной частью рассеялась свинцовая ночная мгла. В малой канцелярии на первом этаже горели все три керосиновые лампы под матовыми стеклянными колпаками. Окна, занавешенные плотным сукном, не выпускали наружу ни единого луча света. На длинном ясеневом столе громоздились тяжелые конторские книги в кожаных переплетах, выписки Санкт-Петербургской учетно-ссудной конторы, списки опротестованных векселей и кипы срочных депеш, доставленных ночными курьерами с Варшавского и Николаевского вокзалов.

Диана сидела в глубоком кожаном кресле у края стола, набросив на плечи теплую шаль. На ней было простое утреннее платье из темного кашемира без корсета. Дома, за закрытыми дубовыми дверями, она наотрез отказывалась заковывать себя в жесткие китовые пластины, когда требовалась абсолютная ясность и свобода мыслей. Перед ней остывала чашка крепкого черного кофе, сваренного на спиртовке, а рядом лежал плотный лист почтовой бумаги, исчерченный именами, должностями и четкими стрелками взаимосвязей.

Она не была счетоводом и не собиралась изображать из себя финансового аудитора. Сложные процентные исчисления, таблицы купонных выплат, правила дисконтирования и тонкости вексельного оборота были родной стихией Романа и старшин купеческих гильдий. Диана смотрела на кризис иначе. Для нее, привыкшей в XXI веке к управлению информационными войнами и кризисному реагированию, биржевая паника была не математической задачей, а схваткой человеческих мотивов, амбиций и страхов. Ее интересовало главное: кто запустил падение, кому оно выгодно и какой политический вектор скрывается за экономическим хаосом.

Линии на бумаге вели от Банкирского дома "Шредер, Кноп и Ко" к правлению строящейся Либаво-Роменской железной дороги, а оттуда прямо в департаменты Министерства финансов и сенатские канцелярии.

Роман стоял у высокой изразцовой печи, заложив руки за спину. В утреннем полумраке его фигура в расстегнутом домашнем сюртуке казалась еще монументальнее. На скулах резко играли желваки, под глазами залегли глубокие тени от бессонных ночей. За последние две недели Воронецкий осунулся: служба в канцелярии цесаревича превратилась в изнурительную ежедневную позиционную войну с чиновниками Кредитной канцелярии. Он подошел к столу, оперся тяжелыми кулаками о край столешницы и бросил перед Дианой несколько исписанных листов синей гербовой бумаги:

- Это не случайная нехватка наличности, Диана. Они сознательно закрыли размен. Громов прислал человека прямо с биржи: Банкирский дом Шредера отказывается принимать к учету трехмесячные векселя Либавской концессии. Ссылаются на франко-прусскую войну, на падение курса в Берлине, на закрытие кредитов во Франкфурте. Но приказчики клянутся, что сам Шредер еще неделю назад начал тайно скупать собственные же обязательства за треть цены через подставных маклеров в Апраксином дворе. Берут казенные субсидии, пускают слух о банкротстве, а звонкую монету уводят за границу. Это чистый грабеж средь бела дня.

Диана медленно сделала глоток горького кофе, не отрывая взгляда от записей мужа:

- Полюбуйся, Роман... Картина ясна до мелочей. Это не торговая неудача. Это умышленный, спланированный крах. Классическая афера: надуть мыльный пузырь за казенный счет, собрать с доверчивых вкладчиков и подрядчиков миллионы рублей, а затем объявить о несостоятельности, спрятав концы в германских банках.

Она постучала кончиком графитового карандаша по строке с фамилиями:

- Кто завизировал казенные поручительства под эти дутые