Читать книгу - "Сквозь его безумие - Татьяна Берест"

похоже на обычный взгляд. Не глубина, не тьма — что-то другое. Как будто он не смотрит на меня, а тянет внутрь, медленно, не давая опоры. Мир начинает отступать, растворяться по краям, оставляя только его лицо, его глаза, в которых нет границы, за которую можно зацепиться.

Тело тяжелеет.

Мысли распадаются.

И в этот момент он наваливается сверху.

Резко.

Вес прижимает меня к поверхности так, что из груди выбивает воздух. Не полностью — но достаточно, чтобы вдох стал короче, сбитым, чужим. Его тело перекрывает пространство, забирает его себе, и расстояния между нами больше не существует.

Это слишком близко.

Слишком.

Страх вспыхивает — запоздало, неровно, почти смешно на фоне той пустоты, что была секунду назад. Он не оформляется в крик, не становится действием — только остаётся внутри, сжатым, беспомощным.

И где-то на грани сознания возникает мысль, странная, почти стыдная в своей простоте: пусть это будет только кровь.

Только это.

— Я постараюсь осторожней.

Голос у него хриплый, ниже, чем раньше, как будто проходит через напряжение

Я вижу его лицо слишком близко.

И в какой-то момент понимаю — это уже не лицо.

Губы расходятся, медленно, без лишнего движения, и в этом нет ни угрозы, ни демонстрации.

Просто исчезает последняя маска. Зубы обнажаются длиннее, чем должны быть, острее, слишком естественные для того, что они есть.

Глаза темнеют ещё сильнее.

В них нет сомнения.

Нет колебания.

Только голод, который больше не прячется.

Я не успеваю вдохнуть.

Боль приходит сразу.

Не прокол — разрыв.

Клыки вхдят в шею глубоко, слишком легко, и от этого становится только хуже. Ощущение острое, обжигающее, оно вспыхивает и тут же расползается по телу, ударяя в плечи, в грудь, в челюсть. Мир на секунду сужается до этой точки — до боли, которая становится центром всего.

Тело дёргается.

Он удерживает.

Руки перехватывают запястья и прижимают их к поверхности, фиксируя без грубости, но с такой точностью, что сопротивление гаснет в самом начале. Пальцы сжимаются ровно настолько, чтобы не дать вырваться.

Он не останавливается.

Пьёт.

Жадно.

Без той осторожности, о которой говорил.

Движение становится ритмичным, глубоким, и я чувствую это не только в ране. С каждым глотком что-то уходит изнутри — не просто кровь, глубже, как будто он тянет за собой само ощущение меня, вытягивает его наружу.

Звук близко.

Слишком.

Глухой, влажный, почти незаметный, но от этого только хуже — он остаётся внутри, как часть происходящего, как ещё одно доказательство того, что это реально.

Боль не уходит.

Она становится другой.

Глубже.

Каждый удар сердца отдает прямо в рану, разрывая её изнутри снова и снова, усиливая ощущение, делая его почти невыносимым. Тело сначала напрягается, пытается удержаться, потом начинает слабеть.

Силы уходят быстро.

Слишком быстро.

Руки теряют напряжение первыми. Пальцы больше не слушаются, и сопротивление исчезает, будто его и не было. Всё, что остаётся — это ощущение тяжести его тела сверху и ритм, который постепенно перестаёт быть моим.

Дыхание сбивается.

Становится поверхностным.

Неровным.

Мир начинает уходить.

Не резко — медленно, как будто его кто-то приглушает, убирает слой за слоем. Звуки глохнут, пространство теряет чёткость, свет тускнеет.

Остаётся только он

Его вес.

Его хватка.

Его голод.

И боль, которая вдруг перестаёт иметь значение.

Темнота подступает мягко.

Не как обрыв.

Как погружение.

И в какой-то момент становится всё равно, где заканчивается она — и где заканчиваюсь я.

Сознание возвращается резко, без перехода, будто темноту просто отодвинули в сторону, и я снова оказываюсь внутри собственного тела — тяжёлого, чужого, плохо слушающегося. Воздух врывается в лёгкие слишком быстро, грудь болезненно сжимается, и на секунду я не понимаю, где нахожусь и сколько времени прошло. Слабость разливается медленно, густо, тянет вниз, не даёт сразу пошевелиться, не даёт даже нормально собрать мысли.

Он рядом.

Я чувствую это раньше, чем поворачиваю голову.

Он лежит сбоку, достаточно близко, чтобы я ощущала тепло его тела, и смотрит. Не отрываясь.

Внимательно, почти пристально, как будто ждёт чего-то конкретного, как будто в этом взгляде есть ожидание, которое я не понимаю.

Я пытаюсь подняться, но тело не слушается, и движение выходит неловким, слабым. Голова кружится, мир на секунду плывёт, и мне приходится остановиться, чтобы просто удержаться в реальности.

Чего ты боишься.

Голос ровный, спокойный, почти без интонации. Но в нём есть жёсткость — не в словах, глубже, в самом тоне.

Я не сразу понимаю вопрос.

Смотрю на него, пытаясь собрать мысли во что-то связное, но они распадаются, не держатся.

Внутри всё ещё слишком пусто, слишком рассеяно.

Он чуть сдвигается ближе, и это движение не резкое, не агрессивное — но я всё равно чувствую его слишком остро.

— Ты не должна бояться.

Тише

И от этого хуже.

В этом нет ни успокоения, ни попытки поддержать — только требование, сказанное так, будто это что-то само собой разумеющееся.

Я открываю рот, но голос не подчиняется сразу. Слова застревают, путаются, и мне приходится буквально вытаскивать их наружу.

— Я... не знаю...

Звучит хрипло, слабо, почти бессмысленно.

Я сглатываю, пытаясь вернуть контроль, и продолжаю, уже с усилием, через эту вязкость внутри

— Я думала...

Мысль кажется нелепой. Даже сейчас. Но остановиться уже невозможно.

— Думала не про кровь...

Он реагирует сразу.

Это почти незаметно со стороны, но я чувствую это изменение — как натяжение в воздухе, как резкий сдвиг в его внимании.

Взгляд становится жёстче.

— А про что тогда.

Голос ниже.

И в нём появляется раздражение, сдержанное, но отчётливое.

Я сжимаю пальцы, хотя в них почти нет силы, пытаясь удержаться за хоть какую-то опору внутри себя.

— Что ты...

Слова даются тяжело, срываются.

— Что ты воспользуешься мной.

Он замирает.

И в следующую секунду что-то в нём резко меняется.

Не плавно, не постепенно — как будто переключили.

Взгляд теряет ту холодную, выверенную точность, которая была раньше. В нём появляется что-то другое — живое, резкое, почти человеческое в своей реакции.

Он отдёргивается немного назад, словно это расстояние вдруг становится необходимым.

Челюсть сжимается сильнее.

— Ты серьёзно?..

Голос ниже, но теперь в нём нет прежней глухой тяжести — в нём вспышка.

Реакция быстрая, почти мгновенная, не просчитанная.

Он смотрит на меня иначе. Уже не оценивая, не проверяя.

С раздражением.

С резким неприятием.

Пальцы сжимаются и разжимаются, будто он сдерживает что-то лишнее — не голод, не то, что было раньше, а именно реакцию, слишком человеческую для него.

— Ты правда думаешь...

Он обрывает себя, резко, будто не хочет