Читать книгу - "Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа"

к коже, а каждая мышца болит.

Наконец, Тэйн даёт команду на перерыв и кивает в сторону деревьев. Моё тело буквально вздыхает от облегчения при мысли о прохладной тени и воде. Мы уходим к краю поля и опускаемся на скамью под кронами. Я поднимаю кувшин. Листья над нами лениво шелестят, а единственные звуки — это ветер и тихий плеск воды.

Потом Тэйн вдруг говорит:

— Каким было место, где ты выросла?

Я замираю, пальцы застывают на горлышке кувшина. Смотрю на него, а он всё так же сидит спокойно, глядя вдаль, совсем не похожий на того вождя, что изматывает меня на тренировках. Странно просто сидеть вот так, разговаривать, без приказов и заданий. Кажется, у нас ещё не было ни одной подобной минуты.

— Тихим, — говорю после короткой паузы. — Маленькая деревня, далеко от больших городов. Поля, кипарисы, скалы, — я усмехаюсь. — Честно, я проводила больше времени, карабкаясь по ним, чем дома.

— Не удивительно, — он чуть приподнимает уголок губ.

— Я была ужасным ребёнком, — пожимаю плечами.

— Похоже, не всё изменилось, — на этот раз он действительно улыбается.

Я закатываю глаза, но сердце всё равно делает глупое — бьётся чуть быстрее.

— А родители? Какие они были? — спрашивает он.

На мгновение мне хочется отшутиться, спрятаться за лёгким ответом, будто он не коснулся самого больного. Почему ему вообще интересно? Но Тэйн молчит, не торопит. Просто сидит рядом, неподвижный, спокойный, а между нами только шелест листвы и далёкий звон металла от тренировочного поля.

С тех пор, как их не стало, я почти ни с кем о родителях не говорила. Только с Лирой.

Глубоко выдыхаю и слова сами начинают складываться.

— Отец был фермером, — наконец произношу я. — Выращивал пшеницу, ячмень… всё, что могло пережить смену времён.

Он был спокойным, немногословным, всегда в движении, всегда сосредоточенным на земле. И вместе с этим воспоминанием внутри что-то разворачивается, мягко, почти успокаивающе.

— Я могла болтать без остановки, пока он работал. Он никогда не говорил мне замолчать. Просто кивал, будто слушает, даже если и нет.

Тэйн тихо хмыкает, низко, задумчиво.

— А твоя мать?

Боль приходит первой, острая и пустая… и лишь потом за ней поднимается тепло. Но и оно с привкусом потери.

— Она была… всем, — говорю я. Слова даются легко, но звучат тяжело. — Яркая, упрямая. Никогда не отступала в споре и всегда оставляла за собой последнее слово. Я быстро поняла: с ней проще согласиться сразу.

— Это многое объясняет, — Тэйн выдыхает сквозь нос, почти усмехаясь.

— Замолчи, — толкаю его локтем.

— Продолжай, — его усмешка становится чуть шире.

Я качаю головой, но говорю дальше, потому что, пока говорю о них, они будто живы.

— Она учила меня сражаться, — тихо произношу я. — Не мечом. А словами. Учила быть острой, отстаивать себя, — улыбка гаснет, становится мягче, печальнее. — Она верила, что голос тоже оружие.

Ветер шелестит листьями, проходит мимо, как дыхание. Тэйн молчит долго, потом говорит:

— Кажется, она была женщиной, которую я бы уважал.

Я поднимаю на него взгляд и внутри что-то меняется. Потому что он говорит это не ради вежливости. Он действительно так думает. Я сглатываю. Голос срывается на шёпот:

— Да. Думаю, она бы тебе понравилась.

В его глазах мелькает движение, словно он принимает эти слова и оставляет их при себе.

Птицы поют где-то рядом, их щебет пронзает тишину, как лёгкий и ясный звук. И я благодарна ему за то, что можно отвести взгляд от мужчины рядом, который, вопреки всему, решил поговорить.

— У тебя есть братья или сёстры? — спрашивает он.

Я удивлённо смотрю на него, но он не встречает взгляда, а смотрит вверх, в небо, где лениво плывут облака.

— Нет, — тихо отвечаю. — Я единственная.

Тэйн кивает, словно в этом находит ответ на вопрос, который не произнёс вслух.

Уголки моих губ поднимаются сами собой.

— Но Лира, — говорю я, — всегда была для меня как сестра.

— Лира предана тебе до конца, — взгляд Тэйна смягчается.

— Да. Всегда была, — киваю я.

— Как вы познакомились? — он переводит взгляд на тренировочные круги, затем снова на меня.

Я улыбаюсь шире, качая головой.

— Мы не знакомились. Мы просто… всегда были рядом. Одно детство, одна деревня, те же поля, те же бесконечные шалости и попытки не попасться взрослым.

— Вполне представляю вас двоих, — он слегка поднимает бровь, а я смеюсь.

— Я тогда была полным ураганом. А она — той, кто вытаскивала нас из бед. Я придумывала глупости, она вздыхала и всё равно шла за мной. А потом, когда всё оборачивалось катастрофой, именно она выручала нас.

Тэйн тихо усмехается.

— Она всегда такая, — говорю почти шёпотом. — Громкая. Быстрая. Несгибаемая, — делаю вдох и тише добавляю: — Я думала, она не знает страха. Но теперь понимаю, что просто боится потерять тех, кого любит.

Тэйн молчит, задумчиво глядя в сторону. Потом говорит:

— Понимаю, почему она осталась.

— Почему? — я поворачиваюсь к нему, приподнимая бровь.

— Потому что ты поступила бы так же, — он встречает мой взгляд.

От его уверенности у меня на миг перехватывает дыхание. Мы сидим молча, и эта тишина кажется правильной. Но потом всплывает воспоминание.

— В нашей деревне был один мальчишка, — начинаю я.

Тэйн переводит взгляд на меня, ожидая продолжения.

— Мы были детьми. Лет по семь-восемь. Он был старше, крупнее. Любил дразнить младших, а особенно меня, — усмехаюсь, качая головой. — Как-то раз он украл у меня мамин браслет. Самый обычный, но он был её. Он размахивал им передо мной, смеялся, подначивал забрать обратно, — я помню, как мои кулаки сжались, как от стыда и злости горело лицо. — И вот, когда я уже собралась броситься на него, появилась Лира.

— И что она сделала?

— Выбила из него дурь, — улыбаюсь я.

Он всё же реагирует, губы чуть приоткрываются, будто он пытается сдержать смех, но уголки всё равно дрогнули. Тэйн явно проигрывает эту битву.

— Она была меньше его. Даже меньше меня. Но ей было всё равно. Повалила его с ног и колотила, пока тот не заревел.

— Надо запомнить, что с ней лучше не ссориться.

— О, ты уже в её чёрном списке, — говорю ухмыляясь. — Просто она пока держит себя в руках.

Он действительно смеётся, тихо, низко, по-настоящему. И, боги, этот звук… делает что-то со мной. Что-то тёплое. Опасное.

Я трясу головой, пытаясь отогнать это чувство.

— Она заставила его извиниться и вернуть браслет. А потом, чтобы он запомнил наверняка, пнула его в голень и сказала, что, если он хоть раз посмотрит на меня криво, то она закопает его в пшенице.

— Верю