Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

худшей пандемии в истории совершенно безответственно. С лицемерием я смогу жить. Нет, главная причина, по которой я должна отказаться, — я знаю, знаю, что в моих обстоятельствах надежда может привести лишь к разбитому сердцу. Я должна сказать «нет»…

— Мой ответ — да, — вместо этого говорю я, одновременно ликуя и смиряясь. — Да, я приму любой шанс, какой только могу получить.

Он очень тяжело выдыхает, дыхание дрожит, и его поза меняется, выдавая тревогу человека, который понимает, что сейчас произойдёт то, чего он боялся.

— Это почти невозможно, — я провожу ладонью по его лицу. — Мой хирург сказал, что, скорее всего, ничего не получится даже с помощью современной медицины, не говоря уже о том, чтобы без неё.

— Я знаю. Сомневаюсь, что иначе у меня хватило бы смелости даже предложить это, зная, чем ты рискуешь. Как бы ни была привлекательна мысль увидеть твою киску, покрытую моей спермой, — он находит меня в темноте, и его губы прижимаются к моим с взволнованной настойчивостью.

— Так вот что тобой движет. Надо было догадаться…

Сова ухает в последний раз и улетает, громко взмахнув крыльями.

21

ЖРЕБИЙ БРОШЕН

Осень уже в разгаре, и, хотя большинство дней по-прежнему солнечные, воздух свеж и прохладен, а дни становятся заметно короче. Мы на несколько дней возвращаемся в Аску и наслаждаемся заслуженным отдыхом, зачистив весь горный район вплоть до Виццавоны.

Виццавона — маленький городок, уютно расположившийся между лесистыми холмами, разделяющими северную и южную горные области Корсики. Он станет нашей следующей целью и первым настоящим городом, за который мы возьмёмся. Но прежде нужно дождаться новых обученных лучников из поселений, которые мы обезопасили за предыдущие недели, и это даёт нам столь необходимую передышку в собственном поселении.

Согласившись, что часовой тренировки в день вполне достаточно, я обнаруживаю, что меня стремительно затягивает водоворот домашних хлопот. От готовки и уборки до стирки и починки одежды. А значит, я, скорее всего, единственный человек, которому эти маленькие каникулы не в радость.

По сравнению с требующим изобретательности обучением новых лучников и волнением походной жизни и зачисток эти будничные занятия невольно вызывают у меня раздражение, какими бы необходимыми они ни были. Я постоянно напоминаю себе, что другие, в основном мужчины, заняты работой менее скучной, но ещё более неприятной: охотой на зайцев и муфлонов, последующим свежеванием и потрошением добычи, тяжёлым ремонтом ограды и зданий, рытьём отхожих ям. Однако эти напоминания тоже мало помогают, потому что каждый раз заставляют осознать, как сильно мне не хватает не только общества Эйнара, но и товарищества, связывающего меня с большинством учеников. Эйнара я вижу только по ночам. Остальных — лишь за едой. Мне не терпится снова уйти, и это чувство лишь немного смягчает возможность вновь сблизиться с Амитом, Кевином и особенно Моникой, поскольку круг наших нудных обязанностей совпадает.

Однажды сразу после обеда мы с ней сидим у потрескивающего огня в столовой, наслаждаясь короткой передышкой. Впервые с моего возвращения мы действительно остаёмся вдвоём, и я рада возможности поговорить с ней наедине. Она какая-то не такая, бледная и усталая. За обедом почти ничего не съела, чему я, с одной стороны, рада, поскольку мне позволено доесть её порцию похлёбки в дополнение к своей, но, с другой, это не на шутку меня тревожит.

— Ну, как ты? — мягко спрашиваю я. — Как у вас с Альбертом?

— Ну… хорошо, — неубедительно отвечает она, избегая моего взгляда.

Она меняет позу, и древний диван громко протестующе скрипит.

— Моника, что случилось, милая? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё.

Я наклоняюсь к ней, обеспокоенная тёмными кругами под глазами и усталыми складками, которым совсем не место на её юном лбу.

— Я знаю. Но не знаю, как тебе сказать, — она замолкает, когда мимо проходят две женщины, дежурящие за обедом, со стопками грязных тарелок в руках.

— Мне страшно говорить. Тебе будет тяжело это услышать.

Сердце ускоряется, и я чувствую себя так, словно нырнула в ледяную воду. Внезапно я с абсолютной уверенностью понимаю, что с ней.

— Ты беременна! — ахаю я. — Боже, и ты тоже?

Первый шок проходит, и я начинаю тревожиться, что она ждала от меня другой реакции. Радости и сердечных поздравлений. Возможно, предложения устроить праздник в честь будущего малыша. Я изо всех сил пытаюсь заставить мозг подчиниться и выдать хоть что-нибудь похожее на цивилизованный ответ.

— А кто ещё? — спрашивает Моника, озадаченная, но не обиженная.

Отчаяние на её лице позволяет мне прекратить поиски подходящих слов, чтобы выразить радость, которой я не чувствую. Потому что она и сама явно не в восторге от своего нового положения.

— Да одна женщина, которую мы встретили, неважно, — отмахиваюсь я. — Эм… ты хотела, чтобы это случилось?

— Нет! — заверяет она с недоверчивым возмущением, словно желая спросить, как такое вообще могло прийти мне в голову. — Но, думаю, Альберт хотел. Я говорила ему быть осторожнее. Но он часто не был, а я не могла его остановить…

— Вот ублюдок, — шиплю я, — убила бы его.

— Мне ужасно страшно, — признаётся она, и глаза наполняются слезами. — Я так боялась тебе сказать. Боялась потерять тебя как подругу.

— Милая, ни в коем случае, — искренне заверяю я и обнимаю её как раз в тот момент, когда мимо проходят ещё трое, бросая на нас любопытные взгляды. — Вот об этом можешь не волноваться.

— Может, пойдём куда-нибудь поговорим? — предлагает Моника. — Мне нужно постирать. Можем пойти к реке.

Мы собираем грязную одежду, берём два пластиковых таза и нашу порцию стирального порошка из пыльной подсобки. Затем идём к ближайшему ручью, скрытому за теми самыми деревьями, среди которых прятались заражённые, уничтоженные мной по нашем прибытии. Землю покрывают мягкий мох и папоротники цвета ржавчины. Ручей мирно журчит по каменистому руслу, и мы опускаемся рядом на колени, на мягкие сухие сосновые иголки, готовясь к стирке.

Мы с Моникой долго разговариваем. По её подсчётам, срок около трёх месяцев. Шестерёнки моего измученного разума с почти инстинктивной за