Читать книгу - "Когда небо обращается в пепел - Нин Горман"

– А ты когда-нибудь снова начнешь улыбаться? – громко спрашивает Элиас, когда мы спускаемся в метро.

Каким-то чудом его вопрос прорывается в мой мозг. Я останавливаюсь, вынуждая Элиаса тоже остановиться, и вижу грусть в его глазах. Моя боль каждый день потихоньку отравляет его жизнь, но я слишком зациклился на себе, чтобы осознать это.

В тот день, когда Сибилл пришла ко мне, чтобы уговорить ехать с ними в Нью-Йорк, заплаканный Элиас сидел на заднем сиденье машины. Он не хотел уезжать без меня, а поскольку меня больше ничего в Блумингтоне не удерживало, я позволил Сибилл себя убедить. Я собрал вещи ради того, чтобы этот малыш был счастлив. Вот только я ни на миг не забываю, что занимаю чужое место. Мне становится тошно всякий раз, когда я думаю о Заке, и я больше не могу скрывать это от Элиаса.

– Я улыбаюсь, дружище. Смотри! – отвечаю я и растягиваю губы в подобии радостной улыбки.

– В Блумингтоне ты улыбался чаще.

Элиас идет вперед, и я иду за ним. Темные кудри у него порядком отросли, и Сибилл отказывается их подстригать. Волосы падают ему на глаза, и Элиасу приходится постоянно их убирать, чтобы лучше видеть. Но Сибилл права: с такой прической, матовой кожей и золотистыми глазами он настоящий красавец. Когда вырастет, разобьет немало сердец. Будем надеяться, что выбирать он будет с умом, в отличие от меня.

Элиас умолкает, когда мы садимся в поезд метро, который уносит нас в Нью-Йорк. Чтобы убить время, он играет с собакой другого пассажира, а я стою рядом, наблюдаю за ним и думаю о Заке и обо всем, что я у него отнял: его жизнь, его семью. За всеми этими повседневными делами я чувствую себя самозванцем.

Мы выходим на Сто шестнадцатой улице – оттуда рукой подать до Колумбийского университета. Чтобы преодолеть последний километр нашего нелегкого путешествия, я сажаю Элиаса к себе на плечи. Каждый раз, когда мы сюда заглядываем, у меня мелькают мысли о Блумингтоне. Он кажется таким далеким.

Затем мы терпеливо ждем на лужайке перед старинными зданиями университета. Осень в этом году выдалась жаркая, а я не успел привыкнуть к духоте мегаполиса. Легкий ветерок приносит прохладу, и я снимаю куртку, чтобы остаться в майке. Положив руки на колени, я скольжу взглядом по татуировке, посвященной Заку, и мысли тут же перескакивают на ту, что я набил в честь Скай. Эти двое нераздельно связаны в моей голове. Как бы я ни старался о них не думать, они притягивают мое внимание, как магниты, от которых я не могу избавиться.

– Смотри, Эш! Сейчас получится!

Элиас в который раз пытается сделать «колесо» на траве, но выходит у него какой-то жабий подскок, и в результате он опять приземляется на попу. Впрочем, падение приводит его в восторг, и ангельский смех мальчишки звенит над разговорами студентов, покинувших аудитории, чтобы насладиться мягким солнцем, которое ласкает макушки небоскребов. Невинный малыш притягивает умиленные взгляды студенток, а затем их внимание неизбежно привлекает его татуированный нянь, то есть я. Я прекрасно понимаю, какой эффект наш горько-сладкий дуэт оказывает на юных жительниц Нью-Йорка, и прежний Эш непременно воспользовался бы ситуацией. Но того, кем я стал, подобное не интересует. Я выгорел и потух еще в Блумингтоне, краю остывшего пепла, но все же откликался на то, что наполняло мою жизнь: часы, проведенные с Элиасом, пикировки с мисс Паркс, на девушек, сменявших друг друга в моей постели, на Скай…

Здесь же у меня не получается ни быть счастливым, ни наслаждаться новым равновесием, обретенным с Элиасом и Сибилл. Прежде, чтобы рассмешить малыша, я бы первым бросился кататься по траве. Его радость осушала слезы в моем сердце, но теперь я стыжусь того, кем я стал, равно как и того, кем я мог бы стать… Я несчастен, потому что ее нет рядом. Я несчастен, потому что я здесь, хотя не я должен веселиться с Элиасом на этой лужайке.

Лучи осеннего солнца очерчивают силуэт студента, который проходит позади Элиаса, и мне чудится, что это Зак идет к нему. На миг я представляю их вместе: Элиас затихает на руках отца, а в глазах Зака плещется любовь к сыну, обжигая мне кожу сильнее, чем солнце. Но образ улетучивается, оставляя привкус пепла на языке. Пепел – вот и все, что я есть.

– Привет, любовь моя.

Я подскакиваю, услышав голос Сибилл, и до меня не сразу доходит, что она обращается к Элиасу, который тут же бросается к маме. В Блумингтоне казалось, что она погребена под грузом работы, учебы и заботы об Элиасе. Но, переехав в Нью-Йорк, Сибилл словно выстроила разрозненные вагоны своего существования в ряд и прицепила к локомотиву жизни. Она отправилась в новое путешествие с маленьким пассажиром на борту. А я всего лишь безбилетник. Здесь Сибилл засияла, она больше не скрывает, что у нее есть сын, живет, ни от кого не таясь, и широкая улыбка не сходит с ее лица. В отличие от меня, рядом с Элиасом она не притворяется счастливой. Эти двое – все, что у меня осталось, и, когда я смотрю на них, мне легче дышать. Я понимаю, что если не совладаю со своими темными мыслями, то снова их потеряю, как в прошлый раз… Но тогда почему? Почему я не могу быть счастливым?

Бескрайнее синее небо – вот ответ на мой вопрос. Как Скай, оно кажется близким, только руку протяни. Но мне никогда его не достать…

– Не хотите взять мороженого по пути домой? – предлагает Сибилл.

– Возвращайтесь без меня, я хочу еще кое-что сделать перед работой.

Несколько секунд Сибилл с любопытством меня разглядывает.

– Хочу узнать про один курс на факультете, – добавляю я.

– Правда? – тут же радостно восклицает она. – Напоминаю, я всегда могу найти подработку, чтобы помочь тебе с оплатой учебы. Или узнать про специальную стипендию, о которой говорил Джексон…

– Сиб, притормози, – перебиваю я, не давая ей понастроить воздушных замков. – Я же не сказал, что пойду учиться. Просто хочу разведать.

Посверлив меня взглядом, Сибилл вздыхает. Потом подходит и целует в щеку:

– Но ты начал об этом задумываться – уже хорошо. Что за курс?

– Политология.

Она фыркает – понимает, что я шучу, лишь бы утолить ее любопытство. Потом они с Элиасом уходят, и у Сибилл даже мысли не мелькает, что я собираюсь погрузиться глубже во тьму. Впервые с тех пор, как я перебрался с ними в