Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

я не рассказала этой женщине ни одной по-настоящему плохой вещи. Ни про больницу на Каширке, ни про ноябрь, ни про хостел на Бауманской. Я всегда звонила ей и говорила, что у меня всё хорошо.

— Случилось, — сказала я. — Я тебе завтра расскажу. Целиком, с самого начала.

Мама смотрела на меня.

— Ну хорошо, — сказала она наконец. — Завтра так завтра.

Она подошла и молча положила ладонь мне на щёку.

— Ложись, — сказала мама. — Завтра рано вставать.

Я легла в девять вечера и уснула сразу.

Мне ничего не снилось.

Нина Павловна написала мне в половине двенадцатого ночи. Я прочитала это утром.

«Врача вызвала. Он дома. Спит. Спасибо тебе, Катенька».

Я не ответила.

Глава 30

— Не вертись.

— Я не верчусь.

— Ты вертишься, у меня шпилька выпадет. — Мама держала во рту три невидимки и говорила сквозь них. — Стой ровно.

Она сама делала мне причёску.

Приехала стилист, разложила инструменты, и мама постояла у неё за спиной пять минут, а потом сказала: «Девушка, я сама, вы уж простите». Стилист посмотрела на меня, я кивнула.

Мама сорок лет проработала кассиром и всю жизнь делала мне косы перед школой.

— Готово, — сказала она наконец, отступая на шаг и вытирая ладони о халат. — Ну поворачивайся.

Я повернулась к зеркалу.

— Мам.

— Что?

— Красиво.

Она махнула рукой и вышла из комнаты. Через минуту я услышала, как она сморкается в коридоре.

Двадцать шестое апреля вышло ясным.

Особняк на Ордынке, двести человек, зал с высокими окнами и белым светом с улицы.

Я шла к нему через зал, и в этом зале сидели все.

Кириллов, извинявшийся передо мной публично. Разумовский, посоветовавший переждать полгода. Ленка из договорного, отвернувшаяся к монитору. Гордеев, предлагавший мне сорок миллионов наличными. Юля, Антон, Марат, Рита и Дима — моя команда. Валентина Петровна, консьержка, в новом костюме, с сумочкой на коленях.

Я позвала её отдельным приглашением. Она налила мне чаю в тот ноябрьский вечер, когда меня не пустили в мою квартиру.

Стас стоял у окна.

Он не улыбался. Он смотрел, как я иду, и лицо у него было очень серьёзное, и я на середине зала поняла, что у него дрожат руки.

Речей мы не заказывали. Регистратор произнесла положенное, мы ответили.

Кольца я выбирала одна, за неделю. Простые, гладкие, без камня.

— Согласны ли вы... — начала регистратор.

— Да, — сказал Стас, не дав ей договорить.

Зал засмеялся.

— Дайте женщине доспросить, — сказала я, забирая кольцо с подушечки.

Мы надели их друг другу, и он наклонился и поцеловал меня, и держал мою голову обеими руками.

Двести человек встали.

Мама плакала в первом ряду и махала на себя ладонью.

Ужин шёл до двух ночи.

Гордеев напился и рассказывал моей матери, как я его додавила по срокам расчётов. Мама слушала и кивала, ничего не понимая, и говорила: «Она у меня такая, она с детства упрямая».

Разумовский поднял тост и сказал одну вещь. После неё я простила его окончательно.

— Я эту женщину не взял на работу, — сказал он, стоя с бокалом и держась второй рукой за спинку стула. — Полтора года назад. Она пришла ко мне в чужой куртке, а я ей объяснил, что она сгорела, и посоветовал переждать. Я потом полгода это вспоминал. Катерина, я старый дурак, и я пью за то, что ты меня не послушала.

Танцевали мы под живой оркестр.

В половине второго я сняла туфли и танцевала босиком, и это было уже второй раз в моей жизни.

Через два месяца после свадьбы я записалась к врачу.

Никто меня не заставлял. Стас за всё это время не сказал ни слова, ни разу.

Я ехала в клинику и всю дорогу составляла в голове, как буду с этим жить. Двенадцать лет практики научили меня готовиться к худшему заранее — тогда решение суда не сбивает с ног.

Врач была женщина лет пятидесяти, спокойная, с тёплыми руками.

Обследование заняло две недели: анализы, УЗИ, гистеросальпингография.

Результаты она объясняла мне двадцать минут, по бумажке, водя ручкой по строчкам.

— Спайки есть, — сказала она, откладывая ручку. — Небольшие, в малом тазу, после того перитонита. Трубы проходимы обе. Овариальный резерв для тридцати трёх лет хороший. Гормоны в норме.

Я сидела и держала сумку на коленях.

— То есть, — сказала я.

— То есть вы здоровы, Екатерина Андреевна.

Я молчала.

— Вам кто-то говорил обратное? — спросила она, снимая очки.

— Мне сказали в четырнадцать лет.

— Кто?

— Хирург. Он сказал это моей матери, а я услышала.

Врач посмотрела на меня поверх стола.

— Девятнадцать лет назад, — сказала она. — Он вас смотрел? Обследовал?

— Нет.

— Он сказал общую фразу, — сказала она ровно. — Мы так, к сожалению, говорим. Это ничего не значит без обследования.

Я вышла из клиники на улицу и села на лавочку у входа.

Просидела я там минут сорок.

Я не плакала. Я сидела и разбирала себя обратно — по одному году, начиная с четырнадцати.

Девятнадцать лет. Брошенный парень в двадцать три, отказ от мужчины с дочкой в двадцать шесть, несостоявшаяся запись в двадцать девять. Полтора года с человеком, объяснявшим мне мою поломку. Женщина в моём халате с рукой на животе.

Всё это выросло из одной фразы усталого мужчины в конце смены.

Домой я приехала в восьмом часу. Стас сидел на кухне с ноутбуком.

Он поднял голову.

— Здорова, — сказала я от дверей.

Он закрыл ноутбук и встал.

— Заключение с собой?

— С собой.

— Дай посмотреть, — сказал он,