Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

застегнул мне молнию на спине и остался стоять сзади.

Платье было тёмно-зелёное, длинное, с закрытым верхом. Красное я в тот вечер надевать не стала. Красное осталось в феврале прошлого года, и повторяться мне показалось дешёвым.

— Волнуешься? — спросил он.

— Нет.

Я соврала. Я волновалась с утра.

Церемонию проводили в Доме музыки.

«Лучшая юридическая практика года» — отраслевая премия, её вручают за сделку. Нас выдвинули за «Восток»: три миллиарда семьсот сорок, восемнадцать лет истории, четыре юрлица, залоги, реструктуризация долга перед банком.

Заявку подавал не Стас. Заявку подал Гордеев.

Он приложил к ней письмо на полторы страницы, где было написано, что покупатель вёл переговоры жёстко и честно, и что он, продавец, за сорок лет в промышленности такого сочетания видел дважды. Про сорок миллионов там, разумеется, не было ни слова.

Мы сидели в первом ряду: Стас, я, двое наших юристов и Кириллов через проход.

Зал набился полностью. Четыреста человек, вся юридическая Москва: фирмы, инхаусы, судьи в отставке, пресса.

Я сидела и смотрела на сцену.

Год назад в этом же городе меня выводил охранник за локоть.

Награду объявили третьей по счёту.

— Лучшая юридическая практика года, — сказал ведущий. — Сопровождение сделки по приобретению промышленной группы «Восток». Юридическая команда холдинга Ковалёва. Руководитель проекта — Екатерина Соловьёва.

Зал захлопал.

Стас взял меня за руку выше локтя, коротко, и отпустил.

Я поднялась на сцену.

Статуэтка оказалась тяжёлой — стекло с металлическим основанием.

Я взяла микрофон и посмотрела в зал.

Четыреста лиц. Я нашла глазами Разумовского в шестом ряду, он показал мне поднятый большой палец.

— Спасибо, — сказала я. — Я скажу две вещи и уйду.

Зал притих.

— Первое. Эту сделку вела команда из шести человек, и половина из них моложе тридцати. Юля Мещерякова, Антон Стеблов, Марат Абдулин, Рита Кац, Дима Севрюк. Они сидят в восьмом ряду, встаньте, пожалуйста.

Ребята встали, красные до ушей. Зал захлопал им.

— Второе, — сказала я. — Год назад я разбирала коробки в подвале за восемьдесят тысяч в месяц. Я это говорю не для истории про золушку. Я это говорю для тех, кто сейчас сидит в таком подвале и думает, что всё закончилось.

Я помолчала.

— Ничего не закончилось. Работа лечит и возвращает. Спасибо.

Я пошла к ступеням под аплодисменты.

И вот тут в дальнем конце зала кто-то встал.

В проходе, у микрофонной стойки для вопросов, стоял Сергей.

Микрофон там ставят для панельной части — после награждения у них дискуссия, зал задаёт вопросы. Он подошёл к нему первым.

В руке у него была бутылка. Не бокал — бутылка коньяка, початая, и он держал её за горлышко.

Костюм на нём висел. Тот самый, серый, я его помнила — мы покупали его вместе на Никольской в двадцать втором.

— А можно я скажу? — произнёс он в микрофон.

Звук пошёл на весь зал.

Ведущий на сцене растерялся:

— Простите, панельная часть начнётся...

— Я быстро.

Я стояла на середине лестницы со статуэткой в руках.

Четыреста человек развернулись к проходу.

— Вы её сейчас наградили, — сказал Сергей. — Соловьёву. Все похлопали. А знаете, что она делает с людьми?

По залу пошёл шорох.

— Я с ней жил четыре года, — сказал он. — Четыре. Я ей квартиру, я ей всё. А она мне влезла в почту, в камеры, в телефон — она за мной год следила, вы это знали? Она собирала на меня записи, как на бандита. Она мою жизнь размотала при ста двадцати людях и хлопала в ладоши.

Он поднял бутылку и махнул ей в сторону сцены.

— Вот эта. С премией.

Зал молчал.

Я стояла на лестнице и очень отчётливо чувствовала холод в пальцах.

Страха у меня не было. Я перебирала варианты, быстро, по-заседательски: ответить, промолчать, уйти со сцены, позвать охрану.

И одновременно во мне шло другое, помимо расчёта.

Он ведь говорил правду. Я действительно влезла в чужие камеры. Я действительно слушала её разговоры по ночам и складывала файлы на внешний диск. Я это сделала, и в зале сидели четыреста человек, и половина из них подумала сейчас именно об этом.

Год назад такая минута положила бы меня на месте.

Я поймала себя на том, что стою прямо и держу статуэтку ровно.

Я решила ответить. Я уже открыла рот и шагнула к микрофону.

Стас встал раньше.

Он поднялся из первого ряда, поднялся на сцену в три шага и взял микрофон у растерянного ведущего.

Он не смотрел на Сергея.

Он смотрел в зал.

— Меня зовут Станислав Ковалёв, — сказал он спокойно. — Раз уж мы перешли к личному, я тоже расскажу.

Тишина стояла плотная.

— В шестнадцатом году у меня было четыреста сотрудников и строительный бизнес, — сказал Стас. — Мой партнёр и моя жена вывели активы. Полтора года готовили, вывели за один день. Я потерял всё. Я три года ходил по судам и всё проиграл. Многие в этом зале это помнят, кое-кто в этом зале тогда меня не брал трубку.

По залу прошло движение.

— Я тогда очень хотел объясниться, — продолжал он. — Мне казалось, надо всем рассказать, как было на самом деле. Я звонил людям. Я приходил к ним и говорил: послушайте, это неправда, вот документы.

Он помолчал.

— Меня выслушивали и провожали до двери. Понимаете? Оправдывающегося человека дослушивают из вежливости.

Он перехватил микрофон в другую руку.

— Потом я перестал объясняться и начал работать. Шесть лет. И в какой-то момент я обнаружил, что мне уже никому ничего не надо доказывать, потому что за меня говорят сделки.

Стас поднял глаза и в первый раз посмотрел в проход, на Сергея.

— Успех — единственная работающая месть, — сказал