Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

в порядке, — сказала я. — У меня только одно в голове застряло.

— Что?

— Она сказала: «у меня ребёнка нет».

Я обхватила кружку двумя руками.

— Она так и не поняла. — Я смотрела в стол. — Она до сих пор считает, что его у неё отняли. Что это со мной связано, что это часть моей мести.

Стас поставил доску на стол и сел напротив.

— А ты?

— А я знаю, что там было в акте опеки, — сказала я. — Я его читала. Недобор веса и пустой холодильник.

Он налил себе воды и выпил половину стакана.

— Тогда чего ты мучаешься?

— Я не мучаюсь. — Я подняла глаза. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я про это думаю. И не хочу однажды перестать.

Стас поставил стакан.

— Вот поэтому ты ею и не станешь, — сказал он.

--

Платье привезли за три дня до свадьбы.

Его повесили в гардеробной, в чехле, и я один раз, поздно вечером, зашла и расстегнула молнию, чтобы посмотреть.

Белый шёлк в темноте выглядел серым.

Я стояла в гардеробной и думала об очень простой вещи.

Полтора года назад у меня в чехле уже висело платье. Оно провисело там до декабря, потом я вынесла его на помойку, не разворачивая, — в тот декабрь я жила на Автозаводской и ела гречку.

То платье выбирала женщина, уверенная в завтрашнем дне.

Это выбрала женщина, знающая, что завтрашний день ничего не гарантирует.

Второе показалось мне надёжнее.

Я застегнула чехол.

— Ты идёшь? — крикнул Стас из спальни.

— Иду, — отозвалась я, выключая свет в гардеробной.

Глава 29

— Ты вообще зачем сегодня приехала?

— У меня закрытие по банку, — сказала я, раскладывая на столе три экземпляра договора. — Подпишу и уеду.

— У тебя завтра свадьба.

— Поэтому я и хочу закрыть сегодня.

Стас стоял в дверях моего кабинета с двумя стаканчиками кофе и смотрел, как я вожу пальцем по строкам.

— Дай сюда, — сказал он, ставя один стаканчик мне на стол. — Ты третий раз читаешь одну страницу.

— Я проверяю реквизиты.

— Ты нервничаешь.

Я подняла голову.

— Немножко.

Была пятница, двадцать пятое апреля, половина двенадцатого дня.

Платье висело в чехле в гардеробной. Мама прилетела накануне и с восьми утра гладила на кухне какие-то салфетки, потому что ей надо было чем-то заняться. Двести приглашений разлетелись три недели назад.

Мне оставалось подписать четыре бумаги и уйти.

--

Шум в приёмной начался в двенадцать.

Сначала я услышала голос секретаря — высокий, с той интонацией, с какой обращаются к посетителю без записи. Потом мужской. Потом что-то упало.

Я вышла из-за стола.

Дверь в приёмную открылась, и вошёл Сергей.

Его никто не вёл. Он прошёл сам, оттолкнув плечом стойку, и остановился посреди приёмной, тяжело дыша.

Я увидела его и поняла, что он не пил.

Именно это меня и напугало. Он был трезвый и от этого совсем плохой: серое лицо, обкусанные губы, куртка застёгнута на одну пуговицу, и правая рука мелко ходила у бедра.

— Кать, — сказал он.

Секретарь стояла у стены с телефоном в руках.

— Юля, идите, — сказала я ей, не оборачиваясь. — Пожалуйста.

Она вышла.

Стас появился в дверях своего кабинета через три секунды. Он вышел спокойно, без спешки, и встал сбоку, метрах в трёх от нас, засунув руки в карманы.

— Здравствуйте, — сказал он.

Сергей на него не посмотрел.

--

— Кать, я всё, — сказал Сергей. — Ты слышишь? Я всё.

— Тебе сюда нельзя.

— Мне уже везде нельзя. — Он засмеялся коротко и страшно, обхватив себя за локти. — Ты знаешь, что у меня осталось? Комната у матери и телефон, куда никто не звонит. Мне сорок один год.

— Уходи.

— Я год не работаю. — Голос у него пошёл вверх. — Год, Кать! Я в феврале в такси устроился, меня оттуда выкинули через месяц, потому что клиент меня узнал. Меня узнают, понимаешь? Я в магазин выхожу и жду, что меня узнают.

Я стояла и держалась за спинку стула.

— Завтра ты выходишь замуж, — сказал он.

— Да.

— Я в интернете прочитал. Двести человек. — Он смотрел на меня в упор, и глаза у него были красные и сухие. — Кать, вернись.

— Нет.

— Я тебе не сделаю плохо. Я всё понял, я год об этом думал.

— Нет, — повторила я.

И тогда он сказал то, ради чего пришёл.

— Тогда я себя убью, — сказал Сергей.

В приёмной стало очень тихо.

— Сегодня, — сказал он. — Ты завтра будешь в церкви стоять, а меня уже не будет. И ты с этим будешь жить.

--

Я стояла и слушала, как у меня стучит в ушах.

Внутри у меня в эту секунду произошло сразу несколько вещей.

Первая — холодный расчёт. Я поняла, зачем эта фраза. Она приходит последней, когда всё остальное не сработало: деньги, обвинения, мольбы. Это была не просьба о помощи, это была попытка привязать меня к себе — на завтра, на послезавтра, на всю жизнь.

Вторая — страх. Обыкновенный, человеческий. Он стоял передо мной серый и трезвый, и я четыре года спала с этим человеком, и я знала, что он живёт у матери и не выходит из комнаты.

Третья пришла позже всего.

Я вспомнила Нину Павловну на моей кухне в декабре: он лежит лицом к стене, я бутылки из-под кровати вытаскиваю, в поликлинике сказали — надо к врачу, а он не идёт.

Я открыла рот, чтобы ответить.

Стас заговорил раньше.

--

Он не