Читать книгу - "Кофе, кот и Воронцов - Лиля Брук"

самые тяжёлые решения принимают люди, которые любят нас сильнее всего. И именно их любовь заставляет делать то, что разбивает им сердце.

Глава 21

Если бы кто-нибудь несколько месяцев назад сказал мне, что в пятницу вечером я буду сидеть на полу квартиры с Анькой, в пижаме с дурацкими пончиками, с зелёной маской на лице, с кружкой какао в одной руке и креветочным чипсом в другой, я бы решила, что это последствия тяжёлой черепно-мозговой травмы. Или, как минимум, затяжного нервного срыва, который потребует срочной госпитализации в специализированное учреждение. Но жизнь, как выяснилось, давно перестала спрашивать моего согласия на любые, даже самые абсурдные сценарии. Особенно после того, как в ней появились Воронцовы - и все их бесконечные, запутанные, опасные последствия. И кафедральный кот на постоянном месте жительства, который, кажется, считал себя главным хранителем моего душевного равновесия.

К слову о коте.

После того случая в деканате - после того, как Сергей Александрович прижал меня к стеклу, а я, дрожащая и уничтоженная, убежала, чувствуя на спине его тяжёлый взгляд - Барсик неожиданно и бесповоротно сменил прописку. Точнее, официально он по-прежнему числился главным историком факультета, почётным профессором кафедры древней истории, внештатным сотрудником и грозой студенческих бутербродов, безнаказанно воровал колбасу из буфета и спал на архивных папках с видом человека, который имеет на это полное моральное право. Но фактически уже третью неделю он жил у меня. В моей маленькой, тесной квартирке, где и без того едва хватало места для книг, но каким-то непостижимым образом нашёлся угол и для пушистого тирана.

Началось всё совершенно случайно. По крайней мере, я так себе говорила каждый вечер, когда ложилась спать, а кот устраивался в ногах, как живая грелка. В первый вечер после того, что случилось, я задержалась на кафедре допоздна - до самого закрытия, до того момента, когда охранник начал подозрительно поглядывать на меня и намекать, что пора бы и честь знать. Домой возвращаться не хотелось. Внутри было пусто и липко, как в комнате, из которой только что вынесли мебель. В университете тоже оставаться не хотелось - стены давили, воздух казался спёртым, а каждый шорох заставлял вздрагивать. Хотелось просто исчезнуть. Переселиться в Вересов, найти какую-нибудь заброшенную деревню, завести козу, выучить язык глухарей и никогда больше не общаться с людьми. Никогда. Ни с кем. Особенно с теми, кто носит фамилию Воронцов.

Барсик тогда каким-то непостижимым образом забрался в мою сумку. Я не помню, как это произошло. Помню только, что собирала разбросанные по столу бумаги, трясущимися пальцами складывала папки, чувствуя, как всё внутри меня дрожит мелкой противной дрожью, а потом услышала странное шуршание. Открыла сумку - а там кот. Сидел, свернувшись калачиком, с видом человека, который давно всё решил и не собирается обсуждать свои планы с кем-то ниже его по званию.

Я обнаружила его уже дома. Когда я щёлкнула замком и переступила порог своей маленькой прихожей, Барсик вылез из сумки с таким достоинством, будто это была его квартира, а я - всего лишь незваная гостья, которую он любезно решил терпеть из сострадания. Он обошёл моё жилище по периметру - медленно, сосредоточенно, с видом сотрудника Роспотребнадзора, проверяющего санитарные нормы, - фыркнул в углу, где я не успела вытереть пыль, с презрением глянул на книжный шкаф, забитый до отказа, и, убедившись, что условия более-менее сносные, съел половину миски корма - того самого, который я купила в ближайшем супермаркете на всякий случай, - и улёгся спать на диване. Прямо на моём пледе. Свернулся калачиком и засопел. И в этом сопении было столько уверенности, столько спокойствия, что я вдруг почувствовала - впервые за несколько дней - что могу выдохнуть.

На следующий день я собиралась отвезти его обратно. Надела пальто, взяла сумку, приготовилась к поездке. Потом ещё и на следующий - нашла тысячу причин отложить. Потом через неделю - и причины стали уже не просто тысячей, а целым архивом. А потом неожиданно выяснилось, что засыпать гораздо легче, когда в соседней комнате кто-то сопит. Храпит. Периодически падает с подоконника с глухим стуком и возмущённым мяуканьем. Кто-то живой. Тёплый. Настоящий.

Разумеется, дело было исключительно в заботе о пожилом животном. Я ведь ответственный человек, я не могу бросить старого кота на произвол судьбы, у него же возраст, ему нужно внимание и уход. Совершенно точно не потому, что после встречи с Сергеем Александровичем мне стало неуютно оставаться одной в пустой квартире, где каждый скрип отдавался в груди паническим стуком. И уж точно не потому, что я несколько раз просыпалась среди ночи от каждого шороха в подъезде, от каждого шага на лестнице, и мне казалось, что сейчас раздастся звонок, а за дверью - он. Нет. Абсолютно нет. Барсик просто временно находился на ответственном хранении. Уже двадцать третий день подряд. Я не считала. Правда.

- Ты понимаешь, что это самая нелепая ложь в истории человечества? - поинтересовалась Анька, выслушав моё странное объяснение, пока я перебирала книжки на полке и делала вид, что ужасно занята.

Барсик, развалившийся между нами на пледе - пузом кверху, лапами в стороны, как будто он только что выиграл войну - открыл один глаз. Взгляд был красноречивым. Я подозревала, что он тоже меня осуждает. И, кажется, наслаждается этим.

- Я не вру, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

- Конечно.

- Он старенький. Ему нужен присмотр.

- Алис.

- Что?

- Этот кот пережил пять ректоров. - Анька загнула палец. - Два капитальных ремонта в главном корпусе. - Ещё один палец. - Три поколения студентов, которые пытались его украсть, и все провалились. - Третий палец. - И, возможно, лично присутствовал при падении Римской империи. С ним всё будет прекрасно. Он бессмертен. Он как таракан, только пушистый и с чувством собственного достоинства.

Я потянулась за креветочным чипсом, хрустнула им слишком громко, демонстрируя независимость.

- Просто ему у меня нравится.

- Конечно.

- Именно.

- Поэтому он спит у тебя на подушке?

- Один раз.

- Каждый день. - Анька посмотрела на меня с той особенной улыбкой, которая означала, что она уже всё поняла, всё знает и только ждёт, когда я сама признаюсь. - Алиса, у тебя на подушке появилась рыжая шерсть, которой не было раньше. На шерсть баскетболиста это явно не похоже. Это как если бы у тебя на телефоне появился чужой отпечаток пальца. Улики.

Я закатила глаза.

- Ты просто боишься оставаться одна, - сказала она, и голос её стал мягче, теплее, почти беззлобно.

- Не боюсь, - ответила я слишком быстро. Слишком громко.

- Поэтому спишь