Читать книгу - "Кофе, кот и Воронцов - Лиля Брук"

носила внутри. Страх, который жил под рёбрами, усталость, которая въелась в кости, обида, которая жгла изнутри, отвращение к собственным воспоминаниям, которые я так старательно запирала в самых дальних уголках памяти. Всё, что я так долго держала внутри, прорвалось наружу, и я не могла, не хотела это останавливать.

Он ничего не говорил. Не пытался убедить меня, что всё будет хорошо. Не просил успокоиться и взять себя в руки. Он просто стоял рядом, держал меня, и его руки - сильные, надёжные - гладили меня по спине, создавая защитный круг, внутри которого было можно быть слабой. И почему-то этого оказалось достаточно.

Я не знаю, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Время потеряло всякий смысл, растворилось в том особенном пространстве, которое мы создали вдвоём, в этом крошечном убежище посреди огромного холодного мира. Когда я наконец отстранилась, мои глаза были красными и опухшими, нос распух, лицо горело от слёз. Данила молча протянул мне упаковку салфеток - обычных белых салфеток, которые всегда лежали у меня на столе.

Я невольно хмыкнула, вытирая лицо.

- Очень романтично, - сказала я, голос звучал хрипло и сипло, но в нём впервые за вечер проскользнула та привычная ирония.

- Зато практично, - ответил он, и уголки его губ чуть дрогнули в подобии улыбки.

- Сразу видно спортсмена, - продолжила я, чувствуя, как внутри медленно оттаивает что-то замёрзшее.

- Мы люди простые, - развёл он руками, и на мгновение между нами снова возникла та самая лёгкость, та привычная искра, которая была у нас раньше. На несколько секунд стало легче. Почти нормально. Почти как до всего этого кошмара.

Но потом Данила снова стал серьёзным. Вся его расслабленность исчезла, как утренний туман, и я увидела, как в его глазах зажглась та самая взрослая, твёрдая решимость.

- Послушай меня внимательно, - сказал он, и его голос прозвучал твёрдо, но мягко, как сталь, обёрнутая в бархат.

Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом.

- То, что произошло сегодня - не твоя вина. - Он говорил медленно, чеканя каждое слово, будто вбивая их в моё сознание. - И то, что было тогда - тоже. Ты была младше. Доверилась человеку, которому должна была иметь возможность доверять. Он этим воспользовался. Это его ответственность. Не твоя.

Я открыла рот, чтобы возразить - по привычке, по старой защитной реакции, которая всегда включалась, когда кто-то пытался снять с меня груз вины. Но не смогла. Потому что впервые за много лет кто-то говорил об этом без жалости, без снисходительности, без того приторного сочувствия, от которого хочется провалиться сквозь землю. Он говорил просто, как о факте. Как о чём-то очевидном и неоспоримом. И в этой простоте была такая сила, что я не нашла слов для возражения.

- Хорошо, - тихо сказала я, и это слово далось мне легче, чем я ожидала.

Он кивнул. Но я видела, как его взгляд снова стал отсутствующим, как он ушёл в себя, думая о чём-то тяжёлом и невесёлом. Морщинка пролегла между его бровей, губы сжались в тонкую линию.

- Что? - спросила я, чувствуя, как внутри снова закрадывается тревога.

Данила помолчал. Слишком долго. Каждая секунда этого молчания отдавалась в моей груди глухим стуком.

- Ничего, - ответил он, но я слышала в его голосе напряжение.

- Воронцов.

- Алиса… - Он впервые за весь вечер назвал меня по имени, и от этого почему-то стало ещё тревожнее. Обычно он обращался ко мне по фамилии или с каким-нибудь дурацким прозвищем, но сейчас, в этом тихом, почти интимном звучании моего имени, было что-то тяжёлое и важное.

Он опустил взгляд. Я видела, как его пальцы сжались в кулаки, потом разжались, потом снова сжались - будто он пытался справиться с чем-то, что рвалось наружу. Потом он тихо сказал:

- Я сегодня понял одну вещь.

- Какую? - спросила я, и мой голос прозвучал почти шёпотом.

Он усмехнулся. Криво, горько, без тени веселья, только с той особенной, взрослой горечью, которая не свойственна людям его возраста.

- Я очень сильно недооценивал собственного отца, - произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. Я смотрела на Данилу и видела, как ему трудно говорить об этом - как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, как дёргается жилка на виске.

- Данила… - начала я, но он покачал головой, останавливая меня.

- Нет, правда. - Он усмехнулся снова, и в этой усмешке было столько боли, что у меня сжалось сердце. - Я думал, что знаю, каким он может быть. Думал, что все эти годы я видел его настоящего. Оказалось - не знаю.

Он посмотрел на меня. Долго. Слишком внимательно. В его глазах отражался свет лампы, и я видела в них себя - маленькую, растерянную, испуганную.

- И если он когда-нибудь поймёт, насколько ты для меня важна… - Он замолчал, и в этой паузе было столько невысказанного, что воздух, казалось, сгустился вокруг нас.

У меня перехватило дыхание. Сердце забилось где-то в горле, и я слышала его гулкие удары в ушах. Он договорил не сразу. Будто сам не хотел произносить это вслух, будто слова обжигали ему рот.

- Он обязательно этим воспользуется, - закончил он, и голос его сорвался на шёпот.

Я ничего не ответила. Потому что понимала: он прав. К сожалению, абсолютно прав. Я знала старшего Воронцова достаточно хорошо, чтобы понимать: для него нет ничего святого, нет границ, нет запретов. Если он узнает о нас, он не остановится ни перед чем. И он сломает всё, до чего сможет дотянуться.

Данила отвёл взгляд первым. Было видно, как ему тяжело говорить это, как каждое слово даётся ему с трудом, будто он выдёргивает их из себя с корнем.

- Поэтому нам придётся быть осторожнее, - сказал он, и в его голосе звучала сталь.

- Осторожнее? - переспросила я, и мой голос прозвучал хрипло.

- Да. - Он кивнул. Медленно, тяжело, будто этот кивок стоил ему невероятных усилий. - Я не хочу давать ему ни единого повода. Ни единого рычага. Ни единого способа снова причинить тебе боль.

Я смотрела на него и вдруг поняла, насколько тяжело ему даются эти слова. Наверное, не меньше, чем мне слушать их. Потому что впервые за всё время нашего знакомства Данила Воронцов выбирал не то, чего хотел сам. Не то, что было проще или приятнее. А то, что считал правильным. Он отказывался от себя, от своего желания быть рядом, от своей привычной лёгкости - ради того, чтобы защитить меня. И именно поэтому мне стало страшно. Очень страшно.

Потому что иногда