Читать книгу - "Наглый. Плохой. Злой - Юлианна Орлова"

Я бы хотела просто в тишине побыть, а не снова выяснять отношения с матерью.

Как только Давыдов выходит, она садится на его место, и теперь я по-настоящему не понимаю, как себя с ней вести и о чем говорить.

Только обида душит горло.

— Я понимаю, что ты не хочешь со мной говорить. И понимаю, что ты никогда меня не простишь, но все же. Я прошу у тебя прощения. Какой бы я плохой ни была, я твоя мама, и я тебя люблю, как бы тебе не казалось иначе, — произносит ломающимся голосом. — И я очень переживала, я волновалась о тебе, места себе не находила. Понятия не имела, что с тобой и где ты. Папа поднял все свои связи вместе с Кириллом, — на последнем она спотыкается.

С Кириллом.

Она называется его по имени? Я печально улыбаюсь, ощущая одновременно саднящую боль на губах и в груди, это сложно вынести.

— Мама, он меня убивал. Планомерно и изощренно, а ты называешь его Кириллом? Это ублюдок, садист и убийца, и если ты еще не поняла, то я тебе скажу: если бы не вмешались другие, сегодня ты бы сидела у меня на могиле. Понимаешь? Мне все казалось, что я должна вас защитить, но спустя столько лет защищать меня должны были вы, вы, мои родители, а не я, ваша дочь, ценой собственной жизни! — срываюсь и чувствую, как по щекам снова текут слезы.

Почему я должна такие простые вещи пояснять взрослому человеку?!

Нервный смех душит, а одновременно с тем я плачу. Плачет и мама, стирает слезы, тянется ко мне, но я отворачиваюсь. Мне не надо от нее нежности, она больно била меня много лет подряд.

— Мы с папой думали, как сделать так, чтобы тебя вытянуть. Мы работали над этим, мы старались сделать кое-что, чтобы минимизировать риски… для всех.

— Знаешь, мам. Я сама виновата. Не надо было делать то, что я сделала, все мы взрослые люди, но я не знала, что все будет так. Если хочешь — я была к этому не готова. И быть может, знай я наперед, как все это будет, может и не согласилась бы. Лучше сидеть в тюрьме и быть бедным, чем проживать все то, что проживала я. Это бесчеловечно, это неправильно, никто не должен это выносить!

Руки сжимаются в кулаки, и я только сейчас понимаю, что это действие дается мне крайне сложно, и приносит невыносимую боль.

— Я понимаю, доченька, я так виновата перед тобой, так виновата. И папа, он корит себя, винит во всем, и когда мы все узнали… мы… чуть с ума не сошли. Ему плохо стало, он сейчас в больнице этажом ниже. Не думай, что если бы мы знали всю правду, то мы бы ничего не сделали. Мы бы горы свернули.

Папа в больнице. Сердце екает, и я прикрываю глаза от устоявшейся уже усталости. Ее так много, и она с такой силой давит на плечи, что я даже лежать с ней затрудняюсь. Господи, как хочется простой жизни и просто дышать.

— Горы сворачивать надо было раньше, мама. А сейчас ради меня горы свернул другой человек, и для меня он сделал намного больше, чем вы. Он меня спас. Как бы это ужасно ни звучало, мам. А когда у меня будет ребенок, я ради него сделаю все и даже больше, буду землю носом рыть, но уберегу от всего, чего бы мне этого ни стоило. Деньги и статус никогда не будут иметь для меня большого значения, — последнее шепчу еле слышно.

Мы обе понимаем, что мою маму в определенный момент волновало именно это, пусть и будет говорить совершенно другое.

— Ты станешь прекрасной матерью, — печально улыбается она, снова пытается ко мне прикоснуться, но я отстраняю руку.

Конечно, стану.

И самое забавное во всем этом, что я впервые в жизни очень хочу ею быть, и родить от человека, который младше меня.

А когда-то я кричала, что и встречаться с малолеткой не стану. Малолеткой я считала ребят на год-два младше меня.

Мама остается, но мы молчим. Она помогает мне покушать, попить, следит за тем, как медсестры меняют капельницы и дожидается врача, который выставляет мне целый перечень диагнозов.

Затем я узнаю, что мне предстоит лечение в больнице длиною в две недели минимум. И все это время не станет для меня отдыхом.

Когда мама уходит к отцу, ее сменяет Леша, и он первым делом подходит ко мне и целует в губы. Осторожно, бережно и очень нежно.

Меня затапливает запредельными ощущениями, от которых внутри тепло-тепло как от солнышка.

— Расскажи мне все, — тяну руку к нему и бережно глажу израненное лицо.

— Что ж, тебя спасал спецназ “Альфа”, ублюдка задержали, прострелив ему икры. Теперь он инвалид. В больнице при СИЗО с охраной как у президента. Не сбежит, мразь.

В СИЗО? Значит, на него что-то все же есть, значит, он сядет. И я буду свободна от него…

— По каким обвинениям?

— Уголовные и экономические. По моим расчетам, он не выйдет оттуда никогда.

Мурашки по коже табуном. Не выйдет никогда…

— К тебе зайдет следователь. Ты можешь рассказать ему все, это не тот, которого подкупил ублюдок. Тут только правда и ничего, кроме нее, малышка, — упирается носом в мою щеку и тяжело дышит.

— Ты расскажешь мне о том, кто поучаствовал в том, что Верховцева взяли?

— Расскажу, но сначала тебе надо выздороветь. А потом мы все тебе всё расскажем.

Все?

Всё?

— А пока у меня есть к тебе очень важный вопрос, — он улыбается загадочно и нагло, как умеет исключительно Давыдов.

— Какой?

— Ты станешь моей женой?

Губы расползаются в самой счастливой улыбке из всех. Внутренности скручиваются узлом, а томление становится невыносимым. Я бы взлетела, если бы смогла.

— Думала, что ты и спрашивать не будешь. Молча заберешь паспорт и штамп поставишь.

— Я бы так и сделал, но ты пока что по документам чужая, а это мы очень скоро исправим. Потому и прикидываюсь вежливым, — улыбается шире, но в глазах теплится волнение. Я не ответила.

И вот я киваю, одновременно шепча:

— Да, конечно, да…

Он чуть сильнее прикладывается к моим губам и углубляет поцелуй, и меня больше нет. Есть только искреннее наслаждение, которое у меня теперь вместо крови, а боль уходит под действием окситоцина.

ГЛАВА 41

ЛЕША

Оставлять ее даже на пару часов кажется пыткой. Мне и самому, по правде