Читать книгу - "Наглый. Плохой. Злой - Юлианна Орлова"

— на, тачки — на, путешествия — на, да все что хочешь — бери и радуйся. Все, что требовалось от тебя — быть покладистой женой, улыбаться и любить меня, рожать детей, но ты выбрала другой путь. Путь самоуничтожения. Тебе нравится боль? Скажи мне, я буду каждый день тебе ее устраивать самым замысловатым образом из всех, — толкает и пинает меня, проезжается кулаком сначала по лицу, потом по ребрам.

Я обессиленно падаю на ледяной пол и расслабляюсь от прохлады. Это очень приятно, особенно когда все тело в огне. Расфокусированный взгляд гуляет по дому, по всем вещам, которые можно использовать для защиты.

Смогла бы я убить? Вероятно, да, и даже рука бы не дрогнула. Вот только у меня ощущение, что пара пальцев сломана.

Я пытаюсь подняться, пока Верховцев отходит к мини-бару, достает бутылку с янтарной жидкостью, разливает по двум ребристым стаканам. Поворачивается ко мне и с прищуром рассматривает. Пока я со стоном поднимаюсь.

Мне очень тяжело это сделать, а еще я вижу кровавые пятна на полу. Кап-кап. Тяну руку к носу и понимаю, что он расквашен.

Нестрашно, не в первый же раз, верно?

Не в первый.

Улыбаюсь и снова морщусь от боли, потому что губы саднят. Тоже расквашены, да? Ну и прекрасно.

Взгляд падает за бутылку с шампанским. Рядом с ним на обычный штопор с винтовой открывашкой. Острой. Ею можно пробить артерию. Ею можно убить легко и просто.

— Ты встала. Значит, тебе не так уж и больно, да? — хрипло смеется и отворачивается к окну, стирая кровь с рук. Моя кровь на его руках не в первый раз. Но в этот раз откровенно плохо смотрится.

Стоит ему отвернуться, и я подхожу к столику, медленно беру штопор и сжимаю в руках. Деревянная ручка впивается в кожу с ощутимой болью.

Кирилл поворачивается ко мне ровно в момент, как я выставляю штопор вперед. Теперь он ко мне не подойдет.

— Ты решила убить меня штопором, прости? — смеется он с такой силой, что аж до слез. — Малыш, не смеши меня и положи игрушку на место. Это даже не смешно.

А затем я поворачиваю острие в свою сторону и прикладываю к шее. Я ничего и никогда с собой не сделаю, потому что считаю это трусостью, но сейчас в глазах Верховцева я впервые вижу тень паники.

Что, когда ты убиваешь любимую игрушку медленно, — это немного другое, да?

А когда она — это повод не дать ей сделать это?

— С тобой нет, ты у нас сильный, а я вот слабая, Кирилл. Очень слабая.

Он медленно подходит ко мне, а я делаю пару шагов назад. Мы остаемся на одном расстоянии друг от друга.

— Детка, ты этого не сделаешь…

— Что ж, давай проверим, — я поднимаю руку выше, замахиваюсь, и резко падаю на пол, потому что звук разбивающегося стекла вдруг заполняет всю мою реальность.

ГЛАВА 39

ЯНА

Я слышу громкий стук ботинок, и то как стекла лопаются под давлением мужской тяжелой обуви. Какофония звуков затапливает уши. Я закрываю голову и в моменте уже ничего не слышу. Только вижу, как в дом вламываются люди с оружием и в балаклавах.

— Всем оставаться на местах. Работает “Альфа”. Лежать, я сказал, — это первое, что я слышу отчетливо— хриплый голос крупного мужчины, который придавливает Кирилла ногой в спину, в голову вдавливает дуло автомата.

Зрение плывет, и мне не видно ничего наверняка, сначала по верхам, а лишь спустя мгновения все фокусируется.

Кто-то осторожно поднимает меня, пытается поставить на ноги, но только мои ноги подкашиваются. Голова качается как на шарнирах, и боль усиливается, она практически смертоносная.

Мужчина в камуфляже и балаклаве осторожно касается моего подбородка и произносит:

— Вы Яна Верховцева, верно?

Я молчу, пытаюсь сказать, но молчу, просто мышцы не работают больше. Только киваю и сдавленно дышу. По губам снова течет что-то горячее, явно кровь. Интересно, на мне остался хоть сантиметр чего-то живого?

— Бедная девочка…

— Та не дергай ее, Стриптизер, положи на пол, где стекла нет. Там могут быть переломы, а ты ее дергаешь. Ну безмозглый, честное слово.

Мужчины переворачивают столы и что-то ищут, часть — расползается по дому. Меня очень осторожно кладут на пол, держат за руку. Затем ко мне подходит еще кто-то, рядом кладут огромный ящик, начинают нащупывать мой пульс. А я только смотрю в белый потолок и боюсь даже моргать

— Вы очень сильно ошиблись, ворвавшись в мой дом, — выплевывает Кирилл уверенным тоном не в самой удачной позе. Не победителя.

— Слышал, Царь-Батюшка, ошиблись мы. Смотри, какой резкий. А давай мы тебе морду подшлифуем.

— Бодикамеры отключить, — говорит кто-то явно главный. Со мной совершают какие-то манипуляции, и мне вдруг становится очень тепло. Среди них медик, что ли?

Проходит пара секунд и дальше я слышу:

— Верховцев оказал сопротивление при задержании.

И тут звучат два выстрела, а следом душераздирающий вопль моего мужа.

— Смотри, а теперь запоминать придется: девочек обижать нельзя. У меня только такой метод работает, так что не серчай. Огнестрел лучше, чем перелом. Я пиздец какой душевный, о людях думаю, прикинь? Самый классный тут именно я.

Вопль продолжается, а затем я слышу, как что-то ломают. Пытаюсь повернуть голову, но мужчина, сидящий рядом, не дает мне этого сделать.

— Девочка, не надо двигаться. Лежи, помощь уже близко. Тебе помогут, ты будешь в полном порядке. Не плачь.

А я не понимала все это время, что я плакала. Я просто лежала и дышала, и словно тело свое больше не ощущала.

Сейчас меня начинает трясти, а парень рядом просто держит меня. Почему меня трясет? Почему?

Пытаюсь спросить, но губы склеиваются. А затем я слышу шорох и крик.

— Сука, ты что с ней сделал?! Мразь, что ты с ней сделал?! Яна, Яна, ты меня слышишь? — голос Давыдова прорезается как будто сквозь вату, я поворачиваю голову на звук и сквозь прищуренные глаза вижу Лешу.

Мне кажется, я схожу с ума, но улыбка все равно касается моих истерзанных губ.

— Что ты с ней сделал?! ТВАРЬ, ТЫ БУДЕШЬ ПРОСИТЬ ПОЩАДЫ, НО ВСЕ РАВНО СДОХНЕШЬ. Я ТЕБЕ ОБЕЩАЮ, Я ТЕБЕ, СУКА, ЭТО ОБЕЩАЮ.

— Парень, ее нельзя трогать. Ждем скорую, выезжаем, ты сейчас только хуже сделаешь, — но знакомые теплые ладони уже касаются моего лица. Я вижу сначала распухшие губы, затем синяки под глазами.

— Лешенька, — шепчу, а затем меня целуют, и это лучшее, что со мной случилось сейчас. Правда.