Читать книгу - "Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер"

руку.

Не взяла.

Сначала посмотрела на меня.

— Можно?

— Можно.

Она взяла хлеб двумя пальцами и прижала к груди.

Рута отвернулась к печи слишком резко.

Эррен стоял у двери, не заходя глубже в лавку. На руках у него остались следы серой глины и пыль из приюта. Он смотрел на двух детей: одного под прилавком, другую у печи. На хлеб между ними. На цепь у Исты. На повязку у Тивена.

И, кажется, впервые видел не только своего сына.

Я положила сумку с документами на стол и достала тетрадь.

— Нам надо прочитать все, — сказала я.

— Сейчас? — спросил Остан.

— Сейчас. Пока они не начали искать, что мы унесли.

Эррен подошел к столу.

Рута поставила перед детьми две миски каши и встала так, чтобы видеть и их, и дверь.

Я открыла тетрадь дальше.

После записи о Тивене шли другие страницы. Часть обгорела, часть была залита водой, но многое сохранилось.

Объект 8. Род неизвестен. Искра слабая. Умер при переносе.

Объект 9. Дом Керн. Семья уведомлена о падении в реку.

Объект 10. Род Лайс. Огонь нестабилен. Перевод в нижний ход.

Объект 11. Без имени. Подобран на дороге. Использован для проверки малой меры.

Объект 12. Иста Риварн. Пепельная искра. Семья уведомлена о смерти от лихорадки. Огонь почти исчерпан. Дальнейшее хранение нецелесообразно.

Я остановилась.

Дальнейшее хранение нецелесообразно.

Не “ребенок умирает”. Не “состояние тяжелое”. Не “помочь невозможно”.

Хранение.

Как о мешке плохого зерна.

Эррен прочитал через мое плечо. Его лицо стало неподвижным.

— Дальше, — сказал он.

Я перевернула страницу.

И увидела список.

Не подробные записи. Просто столбцы.

Номер.

Род.

Официальная причина смерти.

Место хранения огня.

В последнем столбце повторялось одно и то же слово.

“Хранилище”.

“Хранилище”.

“Хранилище”.

У Тивена тоже.

У Исты — прочерк.

Потому что брать с нее уже было почти нечего.

Я подняла глаза на Эррена.

Он смотрел на страницу так, будто каждая строка прибивала его к месту.

— Это не приют, — сказала я. — Это отбор.

Остан стоял у двери, сжимая ремень сумки.

— Для чего?

Ответил Эррен.

Глухо.

— Для родового хранилища.

Из угла у печи раздался голос Исты.

— Чистые говорили: слабые греют сильных.

Она сказала это спокойно.

Почти как правило, которое слышала много раз.

Тивен под прилавком закрыл лицо одеялом.

Я смотрела на тетрадь, на список, на два детских места в моей лавке — темное под прилавком и теплое у печи.

Тивен был не исключением.

Он был седьмым номером в системе, которая хоронила детей на бумаге, забирала их огонь и складывала его в хранилище сильного рода.

А где-то в Черном Кряже Харвик Морн все еще носил серебряную цепь старшего хранителя и, возможно, уже знал, что мы нашли его приют.

Глава 13. Цена его власти

Глава 13. Цена его власти

Тетрадь пахла гарью и сыростью.

Я положила ее на чистую ткань, хотя чистота здесь уже почти ничего не меняла. Обложка была обуглена по краям, страницы вспухли от влаги, чернила местами расплылись. Но главные строки сохранились. Номера. Роды. Официальные причины смерти. Отметки о переносе огня в хранилище.

Тивен лежал под прилавком и не спал.

Иста сидела у печи, завернутая в одеяло Руты, и держала миску обеими руками. Ела медленно, как будто каждую ложку нужно было сначала проверить на право существовать. На запястье у нее под мягкой повязкой оставалась цепочка серого железа. Снимать сразу было нельзя. Ее слабый огонь держался у самого края, и если дернуть резко, тело могло не выдержать.

Эррен стоял у стола.

Он прочитал список три раза.

Не потому, что не понял. Потому что сильным людям иногда нужно несколько раз увидеть написанное, чтобы перестать надеяться на ошибку.

— Здесь двенадцать, — сказал он.

— В этой тетради, — ответила я.

Он поднял взгляд.

Да. Именно.

В этой тетради. В этом приюте. В этих сохранившихся страницах. А сколько было других тетрадей, других домов, других детей, записанных как умершие от лихорадки, падения в реку, слабых легких или несчастного случая, мы еще не знали.

Рута стояла за печью и резала хлеб слишком резкими движениями.

— Слабые греют сильных, — повторила она тихо. — Хорошая фраза. Очень благородная. Прямо для родового зала.

Иста опустила голову.

Рута сразу замолчала.

— Не на тебя, девочка, — сказала она уже мягче. — Это я на тех, кому бы руки по локоть в тесто, а не в детский огонь.

Иста не ответила, но плечи у нее перестали подниматься так высоко.

Остан закрыл заднюю дверь на крючок и подошел к столу.

— Что дальше?

Вопрос был простой. И от этого тяжелый.

Дальше нужно было решить, кому показать тетрадь. Куда отправить детей. Как удержать лавку. Как не дать Харвику Морну добраться до доказательств раньше, чем правда станет достаточно громкой. Как не позволить Эррену сделать то, к чему его подталкивала кровь: поднять людей, ворваться в Черный Кряж и начать с головы старшего хранителя.

Я видела это желание в нем.

Не яркое, не шумное. Глубже. Опаснее. Эррен больше не кипел. Он собирался.

— Дальше, — сказала я, — мы делаем копии.

Он посмотрел на меня.

— Копии?

— Да.

— У нас есть имена, подписи Харвика, запись о Тивене, запись об Исте, отметки о хранилище. Это достаточно, чтобы...

— Чтобы что? — перебила я. — Войти в Черный Кряж с одной обгоревшей тетрадью и сказать совету: “Вот доказательства против человека, который много лет ведет ваши законы”? Харвик объявит ее подделкой. Вирна скажет, что ребенок болен и путает воспоминания. Советники начнут спорить о порядке печатей. Пока они спорят, кто-то попытается забрать Тивена. Или сжечь лавку. Или убрать Исту, потому что для них она еще удобнее мертвой, чем живой.

Эррен молчал.

— Значит, копии, — сказал Остан.

— Несколько. Одну оставим здесь. Одну у Руты. Одну у Марека. Одну отправим в городскую канцелярию через такого человека, которому будет страшнее потерять бумагу, чем разозлить драконов.

Рута подняла голову.

— Это кто у нас такой смелый?

— Писарь с верхней улицы.

— Тот, кому Марек прищемил плащ воротами?

— Он любит порядок и боится скандалов. Идеальный человек.

Остан хмыкнул.

— Он еще берет дорого.

— Сегодня заплатит Эррен.

Все посмотрели на дракона.

Эррен не спорил.

— Заплачу.

Рута прищурилась.

— Щедрый день.

— Не щедрый,