Читать книгу - "Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм"

В ногах кровати суетился лейб-акушер двора, действительный статский советник Крассовский. Пожилой, тучный немец в белом суконном фартуке поверх форменного сюртука вытирал пот с лысины крахмальным платком и непрерывно бормотал себе под нос по-немецки:

- Gott im Himmel... Шейка раскрывается крайне медленно. Таз узок, плод лежит высоко. Если родовая деятельность угаснет, придется прибегнуть к щипцам. Но щипцы при таком расположении головки это колоссальный риск для плода.

- Прошу вас как женщина. Не торопите инструмент, господин профессор. - Не оборачиваясь, негромко произнесла Диана, продолжая отирать влажный висок цесаревны. Голос ее звучал ровно, почти монотонно, сбивая подступающую панику. - Схватки еще не выдохлись, пульс у Ее Высочества ровный. Не суетитесь над постелью и опустите салфетку. Вы нервируете роженицу немецким шепотом, а страх зажимает родовые пути вернее любого спазма. Отойдите к столику, помойте руки и дайте ей сделать еще три полных выдоха.

- Но, милостивая государыня! - Задохнулся от возмущения Крассовский, сверкая золотыми очками. - Я отвечаю головой перед государем императором! В соседней зале собрался весь консилиум! Министр двора граф Адлерберг требует отчета каждые полчаса!

- Граф Адлерберг подождет еще четверть часа, господин Крассовский. - Произнесла Диана, не отнимая салфетки от виска цесаревны. - Если министру угоден бюллетень, отправим помощника, а сами оставанемся у инструментов и не мешайте ей дышать. Покой великой княгини сейчас важнее любых депеш в Петергоф.

В дверях спальни, за тяжелой бархатной портьерой, послышался шелест тяжелых шелков и скрип накрахмаленных нижних юбок. В покой вплыла статс-дама княгиня Куракина, монументальная дама семидесяти лет с лицом, напоминающим застывший пудинг, увешанная бриллиантовыми портретами трех императриц. За ней маячила графиня Воронцова, жадно вытягивавшая тонкую шею, чтобы разглядеть происходящее на постели.

- Что здесь происходит? - Проскрипела Куракина на тяжелом, чопорном французском диалекте гатчинских времен. - Отчего цесаревна кричит так неприлично громко? Истинная христианка должна переносить муки чадородия с безмолвным смирением! Аглая Платоновна, отойдите от постели. Не девицам вашего звания и возраста находиться при столь деликатном акте. Это прерогатива замужних дам высших классов. Государь император уже изволил прибыть из Петергофа и ожидает в Синей гостиной.

Диана медленно выпрямилась. Она повернулась к статс-дамам, и в ее темных глазах вспыхнул такой ледяной, смертоносный огонь, что княгиня Куракина невольно попятилась, запутавшись в собственном шлейфе.

- Ваше сиятельство. - Диана выпрямилась, склонив голову в безупречном поклоне, но заслоняя собой изголовье постели. Голос ее звучал шепотом, но с пугающей, ледяной отчетливостью. - Ее Высочество слабеет от каждого лишнего слова в покое. Профессор Крассовский только что предупредил об опасности угасания родовых сил. Если из-за шума и пререканий у постели цесаревны случится непоправимое... государь цесаревич спросит за жизнь своего первенца не с лекарей, а с тех дам, чье присутствие вызвало спазм. Со всех нас.

Княгиня Куракина побледнела, поджав губы.

- Я беру на себя дерзость умолять вас, княгиня, и вас, графиня. - Продолжала Диана, не опуская прямого, неподвижного взгляда. - Удалиться в Синюю гостиную ради спокойствия Ее Высочества. В противном случае первый же бюллетень лейб-медика зафиксирует, кто именно отказался соблюсти тишину у изголовья роженицы. Пожалейте великую княгиню. И себя. Всех нас.

Графиня Воронцова вскинула подбородок, обжигая Диану презрительным взглядом:

- Вы забываетесь, Замятина! Девчонка из тамбовской глуши будет учить меня придворным приличиям? Да я сию же минуту велю позвать дежурного офицера...

- Позовите, графиня. - Не повышая голоса, спокойно произнесла Диана. В ее взгляде не отразилось ни тени страха, лишь непроницаемая, ледяная глубина. - Позовите дежурного флигель-адъютанта. И пусть государь цесаревич, который мечется за этой дверью в шаге от исступления, лично войдет сюда и увидит, чья именно спесь мешает его супруге произвести на свет наследника. Хотите встретить его гнев лицом к лицу? Дверь открыта.

Воронцова осеклась на полуслове. Кровь отхлынула от ее холеного лица. Ярость великого князя Александра Александровича была известна всему Петербургу. В гневе он не щадил ни титулов, ни связей, а за жену был готов стереть в порошок любого.

Старая княгиня Куракина, оценив расклад с холодной опытностью опытной интриганки, сухо кашлянула и тронула молодую спутницу за локоть:

- Довольно, графиня. Не станем уподобляться лекарям. Мы доложим государю императору обо всем... в свое время.

Шелестя тяжелыми шелками, обе дамы с напускным величием отступили за портьеру, оставив за собой лишь тяжелый шлейф фиалковых духов и уязвленного самолюбия.

Диана снова опустилась на колени перед постелью, взяла обеими ладонями дрожащие пальцы цесаревны и прижалась к ним щекой:

- Мы одни, Минни. Никто сюда не войдет. Дышите. Я с вами. До самого конца.

В Синей гостиной Александровского дворца, отделенной от спальни цесаревны широкой анфиладой, стоял приглушенный, тревожный гул десятков голосов. Здесь собрался весь цвет правящей верхушки Российской империи. По вековому династическому регламенту рождение потенциального наследника короны было не семейным делом, а публичным государственным актом. В гостиной, под портретами императора Николая Павловича, толпились министры, высшие чины двора, генералы с золотыми аксельбантами и члены Святейшего Синода в черных клобуках.

В углу у мраморного камина, перебирая золотую цепочку карманных часов, стоял сам государь император Александр II.

В свои пятьдесят лет царь-освободитель выглядел усталым. Глубокие морщины залегли у породистого рта, в бакенбардах серебрилась ранняя седина, а в светлых глазах читалась та непреходящая меланхолия человека, который разворошил вековые устои крепостнической державы и теперь с тревогой вглядывался в туманное будущее. Рядом с ним тихо переговаривались министр императорского двора граф Адлерберг и шеф жандармов граф Шувалов. Он стоял безупречно прямо, заложив ладонь в белой перчатке за борт генеральского сюртука.

Лицо шефа тайной полиции оставалось непроницаемой маской. За минувшее время после сожжения тамбовской папки граф ни словом, ни жестом не выдал своего унизительного поражения. Он соблюдал пакт о ненападении с пугающей педантичностью. Однако его холодный, внимательный взгляд неотрывно следил за закрытыми белыми дверями, ведущими в покой цесаревны. Шувалов, как никто другой в этой зале, понимал, что если родится мальчик, позиции Аничкова двора и ненавистной фрейлины Замятиной станут несокрушимыми.

А посреди гостиной, словно запертый в клетке уссурийский тигр, буквально метался цесаревич Александр Александрович, расхаживая по сторонам. Великий князь был без мундира, в одной лишь батистовой сорочке с расстегнутым воротом и форменных брюках семеновского полка. Его широкая, богатырская грудь ходила ходуном, волосы взъерошились, а на лбу блестели крупные капли пота. Он не замечал ни министров, ни почтительных поклонов сенаторов, ни укоризненных взглядов отца. Каждый раз, когда из глубины