Читать книгу - "Вторая жизнь. На этот раз я не ваша, дракон - Майкл Скофилд"

подтвердить независимыми сведениями. Поэтому прошу судить о нападении по тому, что я увидела там, и по другим доказательствам.

Веста смотрела на меня несколько секунд.

— Вы не хотите ответить подробнее?

— Для меня это связано с очень личными обстоятельствами. Они не позволят доказать, кто стрелял.

Она положила перо.

— Я отмечу, что основание вашей первоначальной тревоги изложено неполно. Это может вызвать вопросы. Но увиденное на месте вы обязаны описать точно, независимо от причины приезда.

— Я понимаю.

Она не потребовала рассказать о чуде.

И не сделала вид, что пробел ничего не значит.

Веста не закрыла глаза на пробел, но и не позволила ему заслонить все остальное.

Потом мы говорили о доме и найденных бумагах. Я предъявила расписку рианской конторы, описание ларца, удостоверенную запись Илвы. Веста распорядилась запросить ее личное подтверждение через местную канцелярию, чтобы пожилой женщине не пришлось без необходимости снова ехать в столицу.

— Подлинники останутся на официальном хранении, — сказала она. — Вы получите перечень с отметкой о приеме. Работать дальше будете с копиями.

Я вынула пакет.

Печати вскрыли при мне, каждый лист сверили с описью. Поврежденный угол отметили отдельно. Секретарь назвала количество страниц, Веста повторила его и подписала прием.

Я держала новую расписку в руках и чувствовала, как постепенно отпускает плечи.

Теперь уничтожить мою сумку было недостаточно, чтобы уничтожить дело.

В конце Веста спросила:

— Вы хотите вернуться к господину Орсану?

— Нет.

— Намерены восстановить помолвку?

— Нет.

— Отзыв доверенности остается вашим решением?

— Да.

Она развернула лежавший перед ней лист.

— Соответствующие заявления из Риана получены. Я подтвержу, что вы повторили их лично, без присутствия Астена. Ограничения доступа к вашим личным средствам под предлогом похищения будут пересмотрены.

Я сжала пальцы на расписке.

— Когда?

— Часть счетов можно открыть после проверки подписей и уведомления держателей. Спорные операции потребуют времени. Я не обещаю вернуть вам сегодня все хозяйство.

— Мне достаточно начать.

Веста посмотрела на меня чуть мягче.

— Тогда начнем.

В коридоре ждал Рейнар.

Он встал, когда я вышла.

— Как прошло?

Я показала расписку.

— Бумаги приняты. Заявления тоже.

— А ты?

— Устала. И, кажется, впервые не чувствую, что должна понравиться человеку, который задает вопросы.

Рейнар коротко сжал мою руку.

Потом его позвали внутрь.

Я села на скамью ждать.

Разговор занял долгое время. Следом вошли Торен, потом Каспар. Эда сидела рядом со мной и штопала край платка, пока игла не начала дрожать в пальцах.

Я принесла ей воды.

— Он может не выйти? — спросила она.

Я не стала обещать то, чего не знала.

— Если изменится его положение, нам скажут. Он уже признал, что получил деньги и солгал. Это не исчезнет. Но теперь рассказал сам, и его слова проверяют.

Она кивнула.

Воду выпила.

Каспар вышел бледный, с влажными висками.

Сел рядом с женой и долго молчал.

Потом сказал:

— Я все повторил.

Эда взяла его руку.

Никто не спросил, было ли этого достаточно, чтобы заслужить спокойную ночь.

Пока нам всем хватало того, что дверь наконец открылась.

На следующий день меня пригласили на осмотр обвинительных писем.

Рейнар хотел пойти со мной. Веста разрешила присутствовать только мне — как человеку, ранее подтверждавшему почерк, — и двум специалистам, не связанным с нашей стороной.

Я увидела, как он сжал челюсть.

Потом кивнул.

В коридоре я сказала:

— Я расскажу все, что позволят.

— Знаю.

— Ты сердишься?

— Да. На то, что должен стоять за дверью, пока разбирают бумаги, из-за которых меня собирались убить. Это не к тебе.

Я выдохнула.

Я больше не гадала, сердится ли он на меня.

В комнате стоял длинный стол с наклонной подставкой и светильником. На отдельном подносе лежали инструменты, на другом — уже пронумерованные листы. Все действия записывала секретарь.

Один из специалистов спросил, в каком виде мне показывали письма.

Я описала деревянную рамку с прижимной сеткой, стол следователя, Валента рядом. Сказала, какие строки помнила и сколько времени рассматривала лист.

— Вы поднимали его против света?

— Нет.

— Прикасались к краям?

— Нет. Мне велели не трогать.

Он кивнул.

Не укорил.

От этого признать свою небрежность оказалось труднее.

Первый лист я узнала сразу.

Наклон отцовской буквы, длинный нижний штрих, неровная строчка там, где он торопился. Сердце болезненно дернулось: даже теперь рука хотела потянуться к бумаге как к живому.

Специалист повернул подставку к свету.

— Посмотрите на верхнее поле.

Я наклонилась.

Там, где должен был находиться заголовок, бумага казалась чуть плотнее. Не темнее — именно плотнее. При прямом свете этого почти не было видно. Под углом обнаружилась тонкая граница.

Поверх старого листа лежала узкая накладка.

На ней — другое вступление, превращавшее рабочие выписки в личное обращение Габриэля к следствию.

У меня похолодели пальцы.

— Нижняя часть тоже составная, — сказал второй специалист. — Фрагмент с подписью соединен с основным текстом. Мы пока не называем источник фрагмента. Нужны образцы прежних писем.

Я смотрела на шов.

Он был сделан хорошо.

Не так, как в дешевых подделках, которые приносили в мастерскую с просьбой «только укрепить старинную вещь». Здесь знали бумагу, подбирали оттенок, прятали соединение под линией сгиба.

Но знание ремесла не делало ложь неуязвимой.