Читать книгу - "Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух"

не ела два дня, кроме маленького кусочка сухого хлеба. Когда смотрю на зеркало в ванной, я борюсь с желанием не закричать. Кислый привкус обжигает мое горло. Мои глаза налиты кровью, мои волосы клочьями прилипают к потному лбу. Черные тени окружают мои глаза. Я разваливаюсь от чувства вины.

— Салама! — голос Лейлы прорезает тяжелый воздух.

Я опускаю руки в ведро с водой и плещу себе в лицо.

— Салама, — повторяет Лейла, и она хватает меня за плечо, разворачивая меня.

Я встречаюсь с обеспокоенными глазами и мгновенно делаю вид, что все хорошо.

Она крепко держит меня.

— Что, черт возьми, произошло?

Нерешительно пожимаю плечами.

— Кажется, я съела что-то не то.

Ее глаза сужаются.

— Ты ничего не ела, когда вернулась из больницы.

Во рту ощущается кислый привкус.

— Я ела в больнице, — убедительно выдавливаю я.

Прежде чем она успевает что-то сказать, я прохожу мимо нее и возвращаюсь в гостиную, рухнув на диван. Лейла появляется секунду спустя, скрестив руки и скривив губы от волнения.

— Ты что-то от меня скрываешь?

Я стону и наклоняюсь, поднимая и обнимая толстовку. От нее исходит затхлый запах шкафа.

— Нет, нет. Лейла, у меня нет сил скрывать что-то от тебя.

Календула, вспоминаю я, высушенный цветок, который приклеила к своему альбому с моими каракулями рядом. Ярко-оранжевые лепестки. Используется для лечения ожогов и ран. Она обладает прекрасными антибактериальными, противовирусными и противовоспалительными свойствами.

Лейла цокает, но когда я смотрю на нее, она выглядит обеспокоенной.

— Я в порядке, — шепчу я. — Даю слово.

Но я не в порядке.

Самары не было в больнице, когда я приехала на следующий день, а это значит, что Ам отвез ее домой ночью. Мое сердце расширилось, я рада, что оно не сожмется болезненно при виде ее туго забинтованной шеи. Но стыд все еще в моих сосудах и отравляет мою кровь.

Меня зовет пациент, жалуясь на боль в ампутированной ноге, и я бегу к нему, быстро прогоняя тревожные мысли.

Я работаю так же, как и вчера, пока мое зрение не затуманивается, и когда я перестаю работать на парах, я работаю на угрызениях совести. Сегодняшний день приносит волну жертв от бомб военного самолета, которые обрушились на жилой район к югу от Старого Хомса. Как раз по ту сторону от того места, где находится наш дом. Пока, еще на один день, Лейла в безопасности.

Пациенты варьируются от гражданских лиц до пары солдат Свободной Сирийской армии. С помощью Нур я оперирую одного, чья правая рука висит всего на нескольких сухожилиях. Все его лицо искажено болью, но с его губ не срывается ни звука. Вместо этого, сквозь безмолвные слезы и лужу крови, он тихо поет.

— Как сладка свобода.

Разорванные, окровавленные мышцы скручиваются над сломанной плечевой костью, сухожилия розовые и растянутые, как резинка. Мой живот вздымается, но я сглатываю тошноту. Осторожно поднимаю его руку, и когда я смотрю на доктора Зиада, который оперирует рану на бедре солдата, он качает головой. Пациент потерял слишком много крови. Даже ручного переливания было бы недостаточно, и потребовалось бы слишком много времени и усилий, которые можно было бы потратить на спасение другой жизни. Не говоря уже о высоком риске заражения. Наша больница построена не на сохранении конечностей, а на сохранении жизни.

Солдат внезапно перестает петь и смотрит на меня.

— Ты собираешься отрезать его, не так ли?

Я медленно киваю, мои глаза болят от слез. Его форма изорвана, зеленый цвет становится темным от крови. Она просачивается в сшитый флаг революции на его груди, окрашивая белую полосу в красный цвет. Он не намного старше меня, его грязные светлые волосы спутались, а его зеленые глаза блестят от слез. В другой жизни он бы не жил со смертью. Мир был бы его жемчужиной, и с горящими глазами он бы рискнул найти в нем свое место. Он бы читал о войнах и революциях в школьных учебниках, где они оставались бы запертыми. Никогда не в реальности.

Но даже в этой реальности его лицо не выдает истерики. Я предполагаю, что это сочетание шока и минимальной дозы анестезии, которую мы ему дали.

— Сделай это, — выдавливает он.

Его рука внезапно кажется мне очень реальной. Обычно пациенты кричат, умоляя нас спасти их. Все, что они знают, это боль.

— Но... но как ты будешь сражаться? — спрашиваю я.

Он ухмыляется и кивает на свою левую руку.

— У меня ведь есть еще одна, не так ли?

На этот раз боль трансформируется в мои собственные слезы, которые стекают по моим щекам. Солдат откидывает голову на больничную койку, поднимает глаза к потолку и снова начинает петь.

Его руку отправляют вместе с остальными жертвами сегодняшнего дня на похороны на кладбище.

Я теряю счет времени, пытаясь бежать против него и поймать души, прежде чем они выйдут из своих тел. Только когда доктор Зиад физически вмешивается и отбирает мой скальпель, я останавливаюсь.

— Салама, — говорит он, сверкая глазами. — Хватит. Иди домой.

Мой взгляд падает на мои руки, липкие от засохшей крови.

Свет в главном атриуме тускнеет, стоны страдающих от боли тихие, а врачи и семьи распластываются по стенам и полу, переводя дыхание. Солнечные лучи, проникающие через окна, придают цветам резкий оттенок. Красный — зловещий, а серый — безрадостный. Это оттенки, которые видны, когда сумерки овладевают миром. Я никогда раньше не оставалась так долго. Днем цвета электрические, побуждающие меня работать быстрее, прежде чем они выскользнут из моих пальцев и превратятся в ничто. Красный яркий, несущий жизнь, а серый обещает дождь.

Внезапно атриум становится похож на гроб.

— Хорошо, — выдавливаю я. — Хорошо.

Я мою руки и хватаю сумку. Доктор Зиад успокаивающе кивает мне. Пробираюсь сквозь толпу пациентов, волоча ноги, пока не распахиваю двери больницы. Прохладный воздух омывает меня с головы до ног, и я делаю глубокий вдох, умоляя его смыть остатки желчи и крови из моего рта.

Маргаритки. Маргаритки. Маргаритки.

Я стою на краю заката, медово-оранжевый цвет заполняет небо, а горизонт надо мной становится насыщенным темно-синим. Холст для звезд.

Выглядит... завораживающе.

Кто-то движется, и я бросаю взгляд вниз, чтобы увидеть Кенана, лежащего на ступеньках больницы с камерой на груди. Его длинные ноги вытянуты перед ним, и он сияет под сумеречным небом. То, как звезды сияют в его глазах, и небольшой изгиб его губ делают его похожим на кого-то из сказки. На минуту, в конце дня, он выглядит так, будто