Читать книгу - "Безмолвные клятвы - Аймэ Уильямс"

моё сердце биться чаще, будто я какой-то, чёрт возьми, сопляк, а не самый опасный человек в Нью-Йорке.

Она выглядит потерянной в моём огромном кабинете, словно горлица, забредшая в гнездо ястреба. Пространство вокруг — это сплошное тёмное дерево и кожа, оружие, замаскированное под декор, власть, завуалированная под вкус.

В комнате есть только одна фотография — семейный снимок ДеЛука. Мой отец, Джузеппе ДеЛука, стоит в центре, властно положив одну руку мне на плечо. Боже, мне там не больше четырнадцати. Я держу рамку всегда немного повёрнутой от стола, но замечаю, как её взгляд фиксирует её вместе со всем остальным.

Интересно, что она видит: расчётливую демонстрацию богатства и влияния или пустоту, что скрывается под этим всем? Замечает ли она, что рука моего отца на плече выражает не гордость, а скорее обладание?

Её осанка демонстрирует твёрдость, когда она встречает мой взгляд, и на мгновение я замечаю Джо в том, как держится её челюсть; в той мягкой силе, о которой она, вероятно, даже не подозревает. Это заставляет мою грудь заныть от чего-то, что опасно напоминает нежность. Её ореховые глаза, хоть и красные от слёз, всё же вспыхивают тем внутренним огнём, который влечёт меня, словно мотылька на пламя.

— Мистер ДеЛука, — говорит она официально и тело предаёт меня, когда она подходит ближе: сердце стучит, мышцы напрягаются, словно я готовлюсь к схватке. Но единственная битва здесь — это битва с самим собой.

Она присаживается на краешек одного из кожаных кресел, её осанка идеальна благодаря годам тренировок матери. Платье немного задирается, и она одёргивает его, мельком показывая небольшой мозоль на большом пальце, которым она держит кисти. Такая маленькая деталь, хрупкое несовершенство.

И как опасно, что я так много замечаю.

— Моя мать сказала, что Вы занимаетесь организацией похорон. — Её голос хриплый от рыданий и это делает со мной нечто… что наверняка обречёт мою душу. Джо убил бы меня, если бы узнал, что творится у меня в голове прямо сейчас.

— Твой отец хотел бы... — начинаю я, но она обрывает меня.

— Мой отец хотел бы увидеть, как я выпускаюсь весной. — Её голос слегка надламывается, и этот звук ранит меня сильнее, чем любая пуля. — Он хотел бы однажды повести меня к алтарю. Он хотел бы состариться и нянчить своих внуков. Но то, чего он хотел, больше не имеет значения, верно?

Обвинение в её тоне — клинок между моих рёбер. Она права: я не смог защитить её отца. Мой лучший друг погиб, потому что я был недостаточно быстр, недостаточно умён, не предусмотрел предательства, пока не стало слишком поздно.

Но я не позволю себе провалить её защиту. Даже если это значит, что она возненавидит меня.

Глядя на неё, я вижу вспышки прошлого, словно фотграфии: её шестой день рождения, где она показала всем свою первую «настоящую» картину; её выпускной в средней школе, за которым я наблюдал с заднего ряда, потому что Джованни посчитал, что моё присутствие привлечёт слишком много внимания; художественная выставка в прошлом месяце, которую я посетил тайно, восторгаясь её талантом, хоть и беспокоился о её уязвимости во внешнем мире.

Солнце полностью село, погружая кабинет в тени. Прядь её волос упала на лицо и мои руки зачесались, чтобы убрать её. Вместо этого я сжимаю кулак, позволяя боли от порезов стеклом отрезвить меня. Я почти вдвое старше её. Лучший друг её отца.

Человек, который вот-вот разрушит её тщательно выстроенный мир искусства и невинности.

Мой телефон снова вибрирует. Ещё одно сообщение от Кармина.

“Джонни Калабрезе сделает свой ход ночью. Время вышло.”

Гнев, который наполнил меня при мысли о том, что Джонни может к ней прикоснуться, поразил даже меня своей интенсивностью. Я убивал людей и за меньшее, чем те планы, которые, как я знаю, он вынашивает о ней. Потребность в защите, что я ощутил, выходит далеко за рамки моего обещания Джо и это ещё один грех, который можно добавить к и так огромному послужному списку.

Она почти вдвое моложе меня. Дочь моего лучшего друга. То единственное чистое, что осталось в нашем порочном мире.

Я смотрю на Изабеллу, действительно смотрю на неё. Такая юная, такая пылкая и не подозревающая об опасностях, смыкающихся вокруг. Краска всё ёщё виднеется на её пальцах — полуночно-синяя, как синяки, которые покроют её кожу, если Джонни доберётся до неё. Она не имеет ни малейшего представления о том, что такие люди, как он, делают с красивыми вещами, не имеет никакого представления о жестокости, которое жаждет поглотить её целиком.

Но, да поможет мне Господь, я не могу обуздать предательский разум, который замечает, как она изменилась. Маленькая татуировка, выглядывающая из-под плеча, — когда она её сделала? То, как она заправляет волосы за ухо, когда нервничает, обнажая изящную линию шеи. Тень её ресниц на щеках, когда она опускает взгляд, пытаясь скрыть слёзы.

Я потратил годы, защищая её издалека, следя за тем, чтобы она никогда не узнала, сколько угроз я устранил, прежде чем они подобрались к ней. Как и её отец, я хотел сохранить её невинность, её способность создавать красоту в мире, полном уродства.

Она ёрзает в кресле, и до меня доносится намёк на жасмин — аромат, который она носит с восемнадцати лет. Я помню, когда она впервые начала им пользоваться, как он смягчил грани и подчеркнул её переход от девочки к женщине. Как он заставил меня посмотреть на неё иначе, как бы сильно я ни старался этого избежать.

В этот момент я принимаю решение. Я думаю о своём обещании Джо, о садистской репутации Джонни Калабрезе, о стервятниках, кружащих над империей Руссо.

Я собираюсь изменить всё. Собираюсь вытащить её из мира света и радости и затащить в свою мглу. Эти мысли вызывают у меня тошноту, но не такую сильную, как их альтернатива.

Изабелла может возненавидеть меня за то, что я собираюсь сделать, но она хотя бы будет ненавидеть меня живой.

Пусть лучше ненавидит меня, чем станет ещё одной из сломленных женщин Джонни.

— Сядь, Изабелла, — говорю я тихо, и мой тон даёт понять, что это не просьба, пока я сажусь за свой стол. — Нам нужно обсудить кое-что о последней воле твоего отца.

Солнце полностью село, погружая кабинет в тени. В темноте я почти могу притвориться, что не вижу страха, который мелькает на её лице; того, как слегка дрожат её руки, когда она занимает кресло напротив. Я потратил годы,