Читать книгу - "Княжна-попаданка. Между Русью и Степью - Александра Каплунова"

а не за спиной. И не потому, что сам не сдюжу, а потому, что уж вижу, тебе это место самой надобно. И вижу, что равно ты духом и мне, и лучшим моим воинам. Даром, что хрупка костью. Я бы с тобой на любую битву отправился бы. И спину подставить не побоялся.

Я кивнула, соглашаясь. Мы еще постояли вот так, глядя в глаза друг другу.

И я была невозможно удовлетворена тем, какого мужчину послало мне провидение. На какое место поставило меня и с каким людьми бок о бок.

И в благодарность судьбе, Богу, всем высшим силам, я готова была навести в этом месте порядок.

— Пора, — позвал он. И рука об руку мы отправились к часовне.

Глава 47

*все описанные в книге ритуалы являются авторским вымыслом. Автор не хочет оскорбить ничьи чувства и не претендует на достоверность происходящего.

Через час, с первыми лучами солнца, в маленькой часовне в углу подворья, которой я раньше и не примечала вовсе, нас обвенчали.

Часовня была малая, в одну палату. Бревенчатые стены, низкий потолок. Здесь царил аромат воска и ладана, теплой смолы и дерева. У восточной стены — иконостас, простой, в три ряда, без больших окладов. Свечи перед ним горели, видать, не первый час — воск капал и застывал на подсвечнике слоями. Узкое окно в восточной стене как раз приняло первый розоватый луч, и луч этот лег на пол, к самому подножию аналоя, точно дорожкою нам.

Народу было восемь человек.

Поп князев. Немолодой, с бородой до пояса, глаза его влажно блестели, а лицо выражало крайнюю сосредоточенность. Видать, понимал он, что нынче не рядовую службу будет свершать.

Сам князь-отец стоял у стены, чуть в стороне, чтобы не мешать. Айбике, по лицу которой слезы текли, пусть бы она их и прятать пыталась… (и это меня, признаться, чуть удивило. Расстрогалась? или тут что-то личное все же?). Любава по тихому утирала глаза уголочком платка, Салейко рядом с ней стояла, держала на ладони лампадку. Двое мужчин из приближенных Арслана. И мы двое.

Прежде венца Арслана крестили.

К нему подвинули большую деревянную купель, что наспех принесли из теплых сеней и наполнили водой. Он стянул через голову свою степную рубаху, и я впервые в жизни увидала у него на правом плече длинный белый шрам. Он шел наискось, точно от сабельного удара. Как же мало я о нем еще, по правде, пока еще знала.

Поп заговорил негромко. Спрашивал — отрекается ли от былого. Арслан отвечал. Спрашивал — верует ли. Арслан отвечал. Голос его был ровен и спокоен, и не было в нем ни тени смятения. Так отвечают, когда давно уж все внутри решено.

Поп взял в руки медный ковш и трижды поднял над головой Арслана. И трижды лил воду — на темя, на правое плечо, на левое. И при том приговаривал положенные слова.

Имя ему дали — Руслан.

Я тут невольно чуть выпала. Странно было слышать вместо привычного “Арслан” другое имя. Будто и правда передо мной стоял уже иной человек.

Но сам он принял его спокойно.

Лишь мелькнула мысль — как на такое посмотрят в Орде? Все ж огланом земель здешних Арслана назначали, а то теперь другой человек. Но о том мой почти что супруг должен был позаботиться самостоятельно, так он сказал. Потому и присутствовали здесь его главные воины. Свидетельствовали. Чтоб могли потом везде, где надо, словом своим подтвердить: оглан тот же, муж тот же, человек тот же. Только под Богом — иной. Но Бог, он един для всех и каждого и к каждой вере надобно проявлять уважение.

Я же теперь стояла подле и смотрела, как ему льют воду на голову, и думала, что вот сейчас, в эту самую минуту, у одного оглана степного кончается одна жизнь, а у одного раба божия Руслана начинается другая. И ни хан о том пока не ведает, ни Тэмир, ни Бату за частоколом, что в эту минуту, поди, еще видел восьмой сон.

И момент этот только нам принадлежал.

После Руслана отерли мягким белым полотном и надели на него простую льняную рубаху, что приготовили загодя. А поп помазал ему тоненькой кистью с маслом — лоб, виски, очи, уши, ладони и стопы. Шептал при этом тихо и складно, точно колыбельную пел. И крест надели на тонкой витой бечевке.

И только после приступили к венцу.

Под ноги нам постелили длинный белый рушник, расшитый по краю красным петухом да красным конем. И стали мы с Русланом на него рядом. Я в свадебном своем, в кокошнике с белым задником, с матушкиным малахитовым цветком на серебряной цепочке на груди под платьем, и с собственным крестом поверх. Руслан — в белой крестильной рубахе и в простом, без украшений, в кафтане, какой воин его успел из своих сундуков для него достать.

Поп взял на ладонь два кольца. Простых, обручальных, точно работы торопливых русских ковалей. Княжеские. Видать, отец из Ярославля привез заранее, готовился. Поп благословил их над аналоем и надел: одно мне, одно Руслану.

После — венцы.

Над головами нашими держали венцы. Я попросила это сделать Любаву, как ту, что и с нами в одной вере была, и ту, которой я могла довериться. Над головою Руслана венец принял старший из его воинов. И что у него было на сердце при том, уж не знаю, но руки его не дрогнули.

Поп взял мою руку, взял Руслана. Сложил наши ладони, мою в его, и обмотал концом своей епитрахили, золоченой, в крестах. И крепко сжал. А после повел нас вокруг аналоя.

И заговорил-запел тихонько-тихонько над нами. Такое, что у меня в груди теплом отозвалось и благостью какой-то.

При первом круге отступили тревоги.

При втором перестали иметь вес и прежние страхи.

При третьем нашла в груди то, чего во мне давно не было, ни в этой жизни, ни в прошлой. Покой. Самый настоящий, душевно-духовный и правильный…

Поп остановил нас перед аналоем. Снял венцы. И поднес маленькую серебряную чашу с разведенным вином. Дал отпить сперва мне. После — Руслану.

Одна чаша. Одно вино. Одна жизнь отныне.

После повторили до трех раз.

И когда последний раз приложилась я губами к холодному серебру, я в этот миг окончательно уверилась…

Я дома. Именно я.

Не Аркадия. Не Евпраксия. Именно я. Жена раба божия Руслана. И