Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

Мы не замечали, что стали — одним.

Не в смысле потеряли себя. Не в смысле растворились друг в друге. В смысле — нашли. Нашли место, где заканчивается «я» и начинается «мы», и это место — не граница. Это — мост. Широкий, тёплый, надёжный мост, по которому можно ходить в обе стороны, когда захочешь.

Я — Лиара. Библиотекарь. Серые глаза. Чернильный палец. Привычка кусать губу. Любовь к мятному чаю.

Он — Вейрен. Дракон. Серебристо-синие глаза. Горячие руки. Привычка мурчать во сне. Любовь к чёрным ирисам.

Мы — вместе. На острове. В доме с деревянным полом и новой кухней. В библиотеке с тремя залами. С двумя котами (которые теперь жили официально, потому что Тармен сказал: «Они выбрали», и с котами не спорят).

Вместе.

И это — не конец истории.

Это — её середина.

Самая лучшая часть.

Глава 35. Страницы, которые мы заполняем (и те, которые ещё пусты)

Наша книга росла.

Каждый день — запись. Иногда его, иногда моя. Иногда — обе. На одной странице, рядом, наши почерки переплетались: его — тёмно-золотой, с наклоном влево, крупный; мой — мелкий, кривой, библиотечный, с завитками на буквах «д» и «в» (привычка).

Его записи были — такими, какими были всегда. Наблюдениями. Деталями. Мелочами, в которых он находил бесконечность.

«Среда. Лиара сегодня уронила кружку. Не разбила — поймала на лету, одной рукой, не отрывая глаз от книги. Рефлексы библиотекаря — не менее впечатляющие, чем рефлексы дракона. Я влюбляюсь заново каждый раз, когда она делает что-то обычное с необычной грацией. Хотя она сказала бы, что грации в ней — как в каменном големе. Она неправа. Но я уже не спорю. Бесполезно.»

«Пятница. На яблоне появились первые спелые яблоки. Красные. Маленькие. Кислые. Лиара съела три и скривилась, и её лицо — скривившееся, с прищуренными глазами и поджатыми губами — было самым прекрасным лицом, которое я видел за тысячу шестьсот лет. Двадцать первый оттенок.»

Мои записи были — другими. Не о деталях. О чувствах. О процессе. О том, как странно и правильно быть здесь.

«Понедельник. Каталогизировала третью полку во втором зале. Нашла трактат на языке, которого не знаю, — попросила Вейрена перевести. Он читал вслух, медленно, и его голос — низкий, гортанный, с вибрацией, от которой дрожали кристаллы — превращал сухой научный текст в поэзию. Я записывала перевод и думала: вот так звучит любовь к знаниям. Не человеческая — драконья. Глубже. Древнее. Терпеливее.

Потом он замолчал и посмотрел на меня, и я поняла, что перестала записывать и просто сидела, слушая. И он улыбнулся — той самой, краем рта — и сказал: «Продолжить?» И я сказала: «Да. С начала.» И он начал сначала. Не потому что я пропустила текст. Потому что я хотела слушать его голос ещё раз.

Он знал. Он всегда знает. Связь аэль. Она — невыносимо, прекрасно, пугающе — прозрачна.»

«Четверг (конечно, четверг). Дождь. Мы сидели на крыльце и смотрели, как вода падает с неба. Он не создал щит. Я не спряталась. Мы мокли. Молча. И это было — правильно. Потому что дождь на Аэн-Тарисе — не просто вода. Это его остров плачет. Не от горя — от радости. Дождь здесь идёт только когда Вейрен счастлив. Он мне рассказал — до серого сна, когда он грустил, остров сох. Когда радовался — шёл дождь.

Дождь идёт каждую неделю.

Каждую неделю — он счастлив.

Каждую неделю — остров плачет от радости.

И я — мокну. И мне — хорошо.»

Тармен привозил новости. Каждые две-три недели он прилетал — длинный, зелёно-бурый, с котом на плече (третьим; популяция котов на Аэн-Тарисе росла с пугающей скоростью). Привозил продукты, письма, книги (мастер Рувен посылал — новые публикации, каталоги, академические журналы; он не забывал). Привозил новости из мира, который продолжал вращаться — без нас, но с нами.

Профессор Таэрин написал вторую монографию. Магистр Элвин получила премию. Оэна нанесла Аэн-Тарис на официальную карту Аэлии — маленький, вытянутый остров в пятом квадранте, с пометкой: «Населён. Хранилище знаний. Посещение — по приглашению.»

По приглашению. Мы не запрещали визиты. Мы просто — не всех приглашали. Остров был маленьким, тихим, приватным. Нашим. И мы — оберегали эту приватность, как Вейрен оберегал щит, как я оберегала редкие пергаменты, — осторожно, нежно, без фанатизма, но с твёрдостью.

Мама приехала. Дважды. Первый раз — с корзиной (три банки варенья, зелье от простуды, тёплые носки, шерстяной свитер для Вейрена, который она связала сама, тёмно-синий, «под цвет чешуи»). Осмотрела кухню. Одобрила. Попробовала мой суп. Промолчала (что значило — прогресс, но не победа). Провела три дня. Научила меня печь хлеб (простой, на дрожжах, в каменном очаге). Научила Вейрена подметать (он не понимал — зачем, если пыль не накапливается; магия; но мама настояла: «Порядок — не отсутствие пыли. Порядок — ритуал. Подметай.» И он — подметал).

Второй раз — с отцом. Папа. Мой папа, тихий, молчаливый, с серебристой бородой и руками садовника. Он приехал, осмотрел дом, осмотрел Вейрена, осмотрел яблони (профессионально — потрогал кору, проверил листья, покачал головой). Потом сказал — первое и единственное за весь визит:

— Хорошие яблони. Им нужна обрезка.

И провёл два дня, обрезая яблони. С Вейреном. Молча. Двое мужчин (или мужчина и дракон), которые не умеют в слова, — подрезали ветки, убирали сухостой, формировали крону. Не разговаривая. Не обсуждая. Просто — работая рядом.

Папа уехал. На прощание пожал Вейрену руку. Крепко. Долго. Без слов.

Вейрен стоял на краю площадки и смотрел, как маленький корабль (папа не летал — боялся высоты; смешно для человека, живущего на плавающем острове) уносил моих родителей вдаль.

— Он хороший, — сказал Вейрен. Тем же тоном, которым сказал о маме.

— Да.

— Он молчит, как дракон.

— Он — садовник. Садовники молчат.

— Садовники и драконы, — задумчиво произнёс Вейрен. — Может, у нас больше общего, чем кажется.

Я засмеялась. (Двадцать третий. Он считал. Я уже не спрашивала — знала.)

Дни шли. Недели. Месяцы. Наша книга заполнялась — страница за страницей, запись за записью. Его золотыми чернилами и моими синими. Его наблюдениями и моими размышлениями. Его деталями и моими чувствами.

И пустые страницы — впереди. Много. Десятки. Сотни. Потому что наша книга — не дневник ожидания. Наша книга — дневник жизни. И жизнь — продолжается.

Каждый день. Каждый четверг. Каждый рассвет. Каждый закат. Каждая кружка мятного