Читать книгу - "Мастер Соли и Костей - Кери Лейк"

твоя мать запустила в тебя свои когти и превратила тебя в какого-то маменькиного пианиста. Я думал, может, ты разрушишь мои теории. Оказалось, у тебя всё-таки есть этот ген.

— Ген? Я думал, садизм - приобретённый.

Небрежно перейдя через комнату, он останавливается у стены с оружием и проводит пальцами по плетёным шнурам кнута.

— Полагаю, твоё модное образование не слишком много рассказывало тебе о поведенческой эпигенетике. Это увлекло меня в раннем возрасте. То, как травма, пережитая моим дедом, могла передаться через поколения, изменив гены его потомков. В этом и состоит цель нашей группы. Эволюционная биология.

— Я не понимаю.

— Я говорю о твоей предрасположенности причинять боль другим. Это стало частью твоего генетического кода.

Хмуря брови, я не утруждаю себя тем, чтобы вслух сказать, что всё ещё теряюсь в его объяснении, потому что знаю отца как человека с малым терпением. Того, кто унизил бы меня, назвав тупым и медлительным.

— Наша группа стремится объяснить…

— Группа? Какая группа?

— Мы называем себя Schadenfreude. Мы коллектив. Поколения тех, кто посвятил себя изучению эпигенетики садизма. Эволюции доминирования и выживания. — из кармана он достаёт сигару и поджигает её конец, пока мой разум вяло пытается угнаться за ним. — Всё началось с твоего прадеда Дэйна. Было время, до всего этого, — он жестом обводит пространство вокруг нас. — После Великой депрессии. Когда он был настолько беден, что не мог прокормить ни себя, ни семью. В то время он работал в New England Fishing Company в Глостере. Прибыль была низкой, а флот сокращали во время войны, используя суда как военно-морские траулеры для траления мин. Люди оставались без работы. — в последовавшей паузе он затягивается сигарой, глядя на меня. — Голод заставляет мужчину делать отчаянные вещи. Иррациональные вещи. По округе ходили слухи о двух немцах. В то время они утверждали, что во время войны работали на фабрике. Позже будет установлено, что на самом деле эти люди были нацистскими врачами, военными преступниками, бежавшими из Германии, чтобы избежать преследования. Но я отвлёкся. Их исследования касались влияния садизма на будущие поколения. Концепция ДНК была недавно открыта, и евгеника была на подъёме. Наследственность особенно интересовала нацистов.

Я перевожу взгляд на стоматологическое кресло, грудь холодеет от мыслей о том, что он намерен сделать. Если смысл этой истории — подготовить меня к пыткам, которые он собирается применить ко мне.

— Эти люди предложили крупную сумму денег за то, чтобы, по сути, пытать твоего прадеда в течение определённого времени. Их теория заключалась в том, что пережитая травма изменит его поведение и породит будущих потомков с садистскими наклонностями.

— Как? Если пытали именно его?

— В этом и суть Schadenfreude. Частью его пытки было наблюдение за пытками других. Со временем его эмпатия начала смещаться. Разумеется, немцы поощряли такое поведение. Это не значит, что их эксперименты не были основаны и на личных мотивах, понимаешь. И в итоге у него оказалось достаточно денег, чтобы купить собственное рыболовное судно, начать свою компанию. Заложить основы того, чем мы являемся сегодня. Но психологические последствия пережитого никогда его не покинули, и потому он поддерживал своего рода дружбу с немцами. И вскоре он сам начал участвовать в исследованиях.

— Он пытал невинных людей?

— Тех, кто был беден или нуждался в какой-то услуге, которую он мог оказать. Это было взаимовыгодно, поскольку многие впоследствии сами становились успешными. Такова природа этого исследования. Садизм — генетически превосходная черта. И идея нашего коллектива кормить то, что нас изнуряет. Мой дед со временем обнаружил, что голод разума куда сильнее голода желудка.

Опуская взгляд от его глаз, я всё равно не могу укрыться от прожигающего меня внимания. Я не сомневаюсь, что он ждёт моей реакции, ожидая, когда я скажу ему, что ножи были спрятаны под моей кроватью по той же причине. Что я какой-то извращённый результат моего прадеда.

— Почему ты рассказываешь мне это?

— Потому что эксперимент продолжается, Люциан.

— Я не такой. Я не… я не хочу причинять людям боль.

— Пока что. Как я сказал, для меня всё началось с простого. Костей. И вскоре я начал собирать свои собственные.

Я резко поднимаю взгляд на него, холодное покалывание в груди взрывается паникой.

— Ты убивал?

— Цель Schadenfreude не убивать, но человек не накапливает такую власть, не наживая врагов. Если бы ты знал, сколько раз кто-то замышлял убить меня, твою мать, тебя, подозреваю, ты бы никогда не покидал этот дом. К счастью для меня, я генетически приспособлен устранять то, что угрожает моему выживанию.

Его слова змеёй проникают под кожу, впитываясь глубоко в кости, а занавес моей жизни дёргается в сторону, обнажая ужасающую реальность, которую я не хотел видеть.

— Ты бы убил, если бы кто-то угрожал тому, что ты любишь, не так ли?

Я никогда об этом не думал. Любил ли я, или люблю ли, что-нибудь в своей жизни настолько сильно? Настолько, чтобы убить за это?

— Почему ты привёл меня сюда?

— Потому что пришло время тебе узнать своё место в этой семье. В Schadenfreude. В этой роли будут ожидания. Вещи, которые ты не сможешь выбрать игнорировать.

— Например? Пытать невинных людей?

— Эти люди сами придут к тебе однажды. Ты не будешь их искать. Они услышат шёпот о нас и придут в отчаянии. Они отдадут себя тебе ради шанса иметь ту жизнь, которой живёшь ты.

— А если я не захочу им помогать?

— Боюсь, у тебя нет выбора.

Я хмуро смотрю на него, изучая его глаза в поисках хоть какого-то признака насмешки или юмора, но встречаю лишь ту же суровость, которую давно в нём знаю.

— Люди, составляющие Schadenfreude, одни из самых могущественных в мире. Ты узнаешь секреты, которые уничтожили бы их. А значит, они уничтожили бы тебя. Ты сделаешь то же самое. Защитишь наш коллектив. Сохранишь поколения исследований. Чтобы наблюдать влияние среды на генетику. Твой генетический код изменён тем, что случилось с твоим прадедом. И будет интересно посмотреть, как это проявится в будущих поколениях.

— Ты сказал, что те люди были нацистами. Почему я должен защищать или сохранять что-то, связанное с ними? Почему ты?

— Дело не в них. Их в итоге разоблачили внутри группы, и скажем так — это было тихое дело двух людей, поглощённых собственной работой. Поэтическая справедливость, полагаю.