Читать книгу - "Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух"

Они в унисон покачали головами.

— Беспокоить нас? — Лейла рассмеялась и притянула меня к себе. — Моя сестра никогда не беспокоит.

— Тогда расскажи мне о Мертвом море, — сказала я, вклиниваясь между ними. Хамза бросил на меня раздраженный взгляд. Он отодвинулся к краю, но продолжал держать Лейлу за руку, их пальцы переплелись прямо передо мной.

— Очень соленое, — тут же заявила Лейла.

— Зудящее немного подгорелое, — сказал Хамза, и Лейла рассмеялась.

— Да, кто-то слишком долго оставался в воде.

— Я плавал! В воде! Без всяких усилий! Конечно, мне пришлось остаться.

— Все смотрели на нас, потому что Хамза вел себя так, будто никогда раньше не видел моря, — прошептала Лейла мне на ухо. — Мне пришлось притвориться, что я его не знаю. Это было так неловко.

Я рассмеялась, и Хамза закатил глаза.

— Если ты собираешься вести себя так на моих художественных выставках, — громко сказала Лейла. — Тебя не будут приглашать.

Хамза поднес ее руку к губам, поцеловав ее костяшки пальцев, и я недоверчиво уставилась на него. Я сидела прямо там, но он смотрел только на Лейлу.

— Я буду намного хуже, моя любовь, — тихо сказал он. — Если ты думаешь, что я буду чем-то иным, кроме невероятной гордости и очень громкого показа тебя всем, то подумай еще раз.

Лейла покраснела, но она сияла.

— О, Салама, — она покачала головой. — Что я буду с ним делать.

Я вздыхаю и иду в свою комнату, выталкивая из головы ту мечтательную девушку, которая не выжила. Траур по ней мне не поможет. Он не накормит меня и не вытащит из Сирии.

Хауф уже прислонился к окну в моей комнате, куря. Его голова отвернута от меня, и я игнорирую его, встав на колени перед комодом, чтобы открыть последний ящик. Под старой одеждой в дальнем правом углу спрятано золото Лейлы и остальные деньги, которые у нас есть. Я достаю пятьсот долларов и выбираю одно ожерелье, откладывая его в сторону. Хамза подарил его ей в день их Аль-Фатихи. Это толстая, сложная веревка, и она кажется тяжелой в моих руках. Комок встает у меня в горле, и я засовываю ожерелье обратно, прежде чем польются слезы.

— Ты хорошо поработала сегодня, — бормочет Хауф и выпускает облако дыма. — Все прошло гораздо лучше, чем я думал. У тебя больше нет причин оставаться здесь и позволять своим окровавленным рукам исцелять больных.

Я хватаюсь за уши, качаю головой и сосредотачиваюсь на словах Лейлы, обращенных ко мне. Надежда. Обретение любви и счастья за пределами страданий.

Хауф закатывает глаза.

— Если это приведет тебя на ту лодку, можешь верить в единорогов, мне все равно, Салама, но надежда? Давай будем реалистами, — он сгибает палец, подзывая меня к себе, и я подчиняюсь. — Выгляни наружу.

Город окрашен в черный цвет под серым сбитым небом. Лунный свет заперт за сгустившимися облаками, так же как мы заперты в Старом Хомсе, не имея возможности пройти сквозь них. Здания перед моим окном — призраки, ни в одном из них не мерцает пламя. Если я закрою глаза и позволю своему слуху взять верх, я смогу уловить приглушенные голоса людей, протестующих в других районах. Они не останавливались ни на одну ночь, и с годовщиной восстания, которая будет через месяц, их дух только крепнет.

— Сегодня вечером ты можешь не погибнуть от самолетов, — говорит Хауф, стоя рядом со мной. — Небо затянуто облаками.

— Сирень, — делаю глубокий вдох. — Сирень. Сирень. Сирень.

— Салама, — продолжает он, но смотрит не на меня, а на тот же горизонт, что и я. — Какое счастье ты можешь найти в этой пустоши? Хм? Здесь для тебя ничего нет. Твоей семьи нет. А Кенан принесет тебе только душевную боль, если ты продолжишь испытывать к нему чувства. Он не уедет. Нет счастья, которое можно было бы выкопать из обломков. Но Германия таит в себе возможности, и, — он наконец смотрит на меня, и его глаза напоминают мне замерзшие озера зимой, — это лучше, чем оставаться здесь. Лейла жива — это лучше. И разлука притупит твое раскаяние за то, что ты сделала с Самарой. Это место — не что иное, как напоминания о твоих неудачах и неизбежности твоей смерти.

Я играю пальцами.

— Но Лейла сказала...

— Лейла? — повторяет он, затем щелкает сигаретой; и она распадается, прежде чем удариться об оконное стекло. — Позволь мне показать тебе Лейлу.

Он щелкает пальцами, и мой охваченный горем город исчезает из окна, сменившись воспоминанием. На секунду я опешила, потому что это не то воспоминание, которое я ожидала. Оно не пронизано болью, но очень близко моему сердцу.

Свадьба Лейлы и Хамзы.

Как будто я смотрю фильм, но это не мешает мне прижимать руки к холодному стеклу.

Это происходит снаружи, в фермерском доме моих бабушки и дедушки, между садами под лимонными деревьями. У нас все место освещено волшебными огнями, и из динамиков ревет музыка. Женщины-гости разбросаны повсюду, разговаривают между собой или подбадривают Лейлу, танцующую посреди танцпола.

Лицо Лейлы не выражает никакой агонии. Она покачивается в своем платье цвета сливового дерева, которое развевается при каждом ее движении. Ее искренний и полный смех достигает моих ушей и наполняет меня теплом. Жизнь раскрашивает ее изысканно. Ее длинные каштановые волосы мягкими локонами ниспадают на спину, а белые розы и гипсофила которые я для нее выбрала, вплетены между прядями.

Мама стоит рядом с ней в сверкающей фиолетовой абайе, радостно размахивая руками, и я сильнее прижимаюсь к стеклу, желая, чтобы оно исчезло. Мне нужно подбежать к маме и броситься в ее объятия. Мне нужно повернуть время вспять. Хауф никогда раньше не показывал мне маму такой. Здоровой и живой.

— Мама, — выдавливаю я.

— Это счастье Лейлы, Салама, — говорит Хауф рядом со мной.

Внезапно все женщины спешат закутаться в хиджабы, когда заранее записанный диджей объявляет о прибытии Хамзы. Я подавляю хныканье при виде моего брата, который застенчиво улыбается, подходя к Лейле. Его взгляд направлен только на нее, его глаза сияют, как звезды на небе. Когда он подходит к ней, они обнимаются, несмотря на пышную юбку ее платья, и взволнованный смех Лейлы эхом отражается от оконного стекла.

Баба31, одетый в свой лучший костюм, переплетает свои пальцы с мамиными, и мои колени слабеют от тоски. Я так хочу обнять их всех, что окрикиваю их.

Мои глаза блуждают повсюду, впитывая эти воспоминания, как иссушенный человек в пустыне. Изящная манера мамы крутить руками, когда она говорит, седые