Читать книгу - "Праздник не по плану - Наташа Мэдисон"

усмехаюсь, садясь в кабину пикапа и заводя двигатель.

— Если это хоть как-то утешит, — я смотрю на нее, — твой домик был намного лучше, чем у той восьмилетки.

— Я знаю, — отвечает она.

— Я также думаю, что ты справилась с этим с грацией и достоинством. Родители нисколько не обиделись, когда ты пробормотала, что это подстава.

— Но я думаю, это была подстава. Ты видел, как она мне ухмыльнулась? — Элизабет поворачивается спиной к двери пикапа. — Она точно знала, что делала. — Девушка тянется к ремню безопасности. — Думаю, она даже губу поджала.

Мы подъезжаем к арене, я заезжаю на парковку, а затем беру свою сумку с заднего сиденья.

— Я не взяла коньки, — говорит Элизабет, когда я перекидываю сумку через плечо.

— Уверен, у твоего отца здесь есть все, что тебе нужно, — уверяю я, когда мы входим, и она оглядывается, видя все изменения, которые произошли за эти годы. Стены теперь увешаны фотографиями всех членов семьи, кто здесь тренировался и пробился в НХЛ.

Первая фотография на стене — Купера Стоуна, который приехал сюда на реабилитацию и по уши влюбился во владелицу, Паркер. Мэтью было пятнадцать, а Эллисон — пять. Излишне говорить, что с того момента, как Купер появился в их жизни, их отец начал отдаляться и появляться лишь изредка. Он даже перестал забирать Эллисон, когда приходила его очередь. Мэтью давно махнул на него рукой, но Эллисон была на десять лет младше его. Глядя на них вместе, никогда бы не подумал, что они не его дети. Особенно Мэтью, который, по всеобщему мнению, ведет себя как дикарь по отношению к своей жене. Говорят, он всему этому научился у Купера.

— Папа, — говорит она, увидев Зака, выходящего из одной из раздевалок.

Мы с Джеком и Джошуа провели здесь больше времени, чем дома, когда росли. У Джека было все, чтобы попасть в НХЛ, но в итоге он решил пойти по стопам Дениз и помогать людям, но вместо того чтобы стать врачом, он сосредоточился на медицинских исследованиях. Джошуа тоже попробовал себя в этом, но теперь работает за кулисами в качестве спортивного аналитика.

— Где мои вещи?

— В раздевалке, как и всегда. — Элизабет кивает ему, и я следую за ней, надевая коньки рядом.

Она выходит на лед раньше меня, хватая шлем и перчатки.

В юности Элизабет тоже играла в хоккей, но бросила в тринадцать лет, решив, что ненавидит это. Но Зак все равно заставлял ее приходить на каток каждые выходные, чтобы помогать младшим детям учиться кататься.

Девушка берет клюшку со стены, проверяет, подходит ли она ей, а затем выезжает на лед. Она делает круг, прежде чем подъехать к шайбе и начать двигать клюшкой из стороны в сторону.

Люди начинают выходить на лед, пока я беру свою клюшку и выезжаю на лед. Я скольжу по кругу, когда шайба попадает мне в конек.

— Ой. — Я смотрю на Элизабет. — В чем твоя проблема? — спрашиваю я, и она пожимает плечами и смотрит на меня.

— Моя? — Она указывает на себя, объезжая меня, а затем двигаясь спиной вперед. — У меня нет проблем. В чем твоя проблема?

— Моя проблема, — начинаю я, отъезжая от нее, тоже спиной вперед, — она вот такого роста, — я показываю рукой ее точный рост, — у нее светлые волосы и зеленые глаза.

Элизабет старается не улыбаться. Останавливается, и я останавливаюсь перед ней.

— У меня сине-зеленые глаза.

Я смотрю на нее.

— Я точно знаю, какого цвета твои глаза, Элизабет, — уверяю я, и кажется, что на льду только мы вдвоем, а не около двадцати человек, которые уже катаются вокруг нас. — Когда ты действительно счастлива, они становятся светло-зелеными.

Она не произносит ни слова.

— Когда злишься, они больше синие, чем зеленые. Когда ты в игривом настроении, нижняя часть твоих глаз светло-голубая, а верхняя почти золотистая. Когда ты чему-то радуешься, они темно-синие посередине, а затем вокруг них появляется зеленоватый, почти серый оттенок. Но больше всего мне нравится этот темно-синий цвет, который появляется внутри и также по внешнему краю. Это завораживает, и я всегда стараюсь, чтобы у твоих глаз был именно такой цвет.

Я вижу, как поднимается и опускается ее грудь, но прежде чем она успевает что-либо сказать, раздается свисток, и мы оба смотрим в сторону.

— Ладно, проведем пару товарищеских матчей, — говорит Зак, выезжая на лед. — Команды объявлены.

Мы играем в хоккей два часа, и к концу я чертовски сильно нуждаюсь в душе.

— Ты воняешь, — заявляет Элизабет рядом со мной.

— Почему ты автоматически предполагаешь, что это я? — спрашиваю я, развязывая шнурки коньков. — Это можешь быть ты.

Я снимаю коньки, и она больше ничего мне не говорит, пока мы одеваемся, а затем садимся в пикап, чтобы поехать домой.

Через два часа у Зака и Дениз дома будет пицца-вечеринка. Когда мы подъезжаем к дому, я выхожу и беру свою сумку, прежде чем подняться по ступенькам к ней, ожидающей у двери.

— Если бы ты дал мне код, я бы уже могла быть внутри и выпустить Виски.

Я ввожу код, и она заходит следом за мной.

— Я займусь собакой, — говорю я ей, бросая сумку и снимая ботинки, прежде чем отправиться в дальнюю часть дома и выпустить Виски.

— Я в душ, — кричит она в сторону кухни, и через пять минут после того, как я снова впускаю Виски, и тоже иду в душ.

Выйдя из ванной, хватаю шорты и футболку, прежде чем спуститься вниз. И не ожидаю увидеть ее сидящей на одном из барных стульев с пивом в руке. Её волосы собраны наверх, на ней черная длинная футболка, которая спадает с плеча и, кажется, доходит до середины бедра, ноги голые, одна нога закинута на другую.

— Мы не едем на пиццу, — заявляет она, и я подхожу к холодильнику и беру себе бутылку пива. — Я уже позвонила маме и сказала, что ты дуешься, потому что проиграл хоккейный матч.

— Это командный вид спорта, я не проиграл матч, проиграла команда.

— Знаешь, что я услышала из этого предложения? — спрашивает она меня и ставит бутылку на столешницу. — Ты проиграл, а я нет, вот что я услышала.

Я прислоняюсь к стойке перед ней, откручивая крышку и бросая ее на стойку рядом с собой.

— Почему ты ушла? — как только слова слетают с моих губ, ее взгляд взлетает вверх, глаза встречаются с моими.

— О чем ты говоришь? — спрашивает она, обхватив руками свою бутылку пива.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, Элизабет. Почему ты,