Читать книгу - "Попаданка в беременную. Бывшая жена дракона - Анжелика Янчевская"

Мы стояли так близко, что я чувствовала его горячее дыхание. Он — разъяренный, властный дракон, не привыкший, чтобы ему перечили. И я — упрямая женщина, которая не боялась его гнева.

Наше противостояние не закончилось победой. Оно просто выгорело, оставив после себя горький пепел и звенящую, наэлектризованную тишину. Следующие несколько дней мы жили не как соседи, а как два враждующих государства, вынужденных заключить хрупкое перемирие перед лицом общего врага.

Как то утром я спустилась на кухню, ожидая увидеть его за картами, хмурого и неприступного. Но стол был пуст. Дарек стоял у двери в кладовую, и вид у него был крайне сосредоточенный. Он держал ладонь над старым, ржавым засовом, и я увидела, как по металлу пробегает едва заметное голубоватое сияние. Раздался тихий щелчок, и на моих глазах ржавчина осыпалась мелкой пылью, а старый, скрипучий механизм задвигался легко и бесшумно. Он не оборачивался, но я знала — он в курсе, что я здесь.

— Доброе утро, — буркнула я, проходя к очагу.

— Я укрепляю оборону, — отозвался он, не отрываясь от своего занятия. — Замки в этом доме — насмешка, а не защита.

«Конечно, укрепляешь оборону, — подумала я, наливая воду в чайник. — А заодно и чинишь то, что скрипело и заедало. Но ведь не признаешься в этом даже под пыткой. Проще назвать это стратегической необходимостью».

Мы позавтракали в полном молчании. Я — на своем конце стола, он — на своем. Он ел машинально, его мысли были где-то далеко, среди карт и донесений его воинов. Я же, наоборот, была до болезненности сосредоточена на настоящем. Я замечала все. Как его длинные пальцы сжимают простую глиняную кружку. Как напряжена линия его челюсти. Как тень от ресниц ложится на высокие скулы, когда он опускает взгляд. Я злилась на себя за эту наблюдательность, за это непрошеное внимание к деталям, которое казалось почти предательством по отношению к моей собственной независимости.

Днем, чтобы занять руки и голову и прогнать гнетущее напряжение, я решила испечь не просто хлеб, а что-то более деликатное — медовые лепешки. В присланных припасах был бочонок светлого, пахнущего цветами меда, и мне отчаянно захотелось создать в доме атмосферу уюта, а не военного лагеря. Я замесила тесто, раскатала тонкие кружочки и приготовилась их выпекать.

И тут я столкнулась с несовершенством этого мира. Огромный очаг был великолепен для варки похлебок и выпечки простого хлеба, но жар в нем распределялся крайне неравномерно. Я положила лепешки на раскаленный камень. С одного края они тут же начали подгорать, в то время как с другого оставались бледными и сырыми. Я пыталась их переворачивать, двигать, ловить момент, но результат был плачевным. Одна партия превратилась в черные угольки, вторая осталась непропеченной внутри.

— Да что за наказание! — в сердцах пробормотала я, с досадой сгребая лопаткой очередную неудачную порцию. Запах горелого сахара смешивался с ароматом сырого теста, и это было запахом моего маленького поражения.

Он, сидевший до этого неподвижно за столом в главной комнате, вошел на кухню. Вероятно, его привлек запах гари. Он молча остановился и посмотрел на мои кулинарные мучения: на мои раскрасневшиеся щеки, на перепачканные мукой руки и на жалкую горку испорченных лепешек.

Он молчал, просто посмотрел на очаг, и его брови едва заметно сошлись на переносице.

Я отвернулась, решив сделать последнюю попытку. И вдруг заметила, что пламя в очаге изменилось. Оно перестало метаться дикими, неравномерными языками. Огонь выровнялся, превратившись в ровное, спокойное, гудящее марево. Камень, на котором я пекла, перестал быть раскаленным лишь с одного края. Теперь он весь светился мягким, равномерным золотистым светом. Жар, исходящий от очага, стал постоянным и стабильным.

Я, не веря своим глазам, положила на камень новую партию лепешек. И на моих глазах произошло маленькое чудо. Они начали подниматься одновременно, равномерно покрываясь золотистой, румяной корочкой со всех сторон. Через несколько минут я сняла с камня идеальные, пышные, ароматные медовые лепешки.

Я медленно обернулась. Дарек уже сидел на своем месте в главной комнате, снова погруженный в свои бумаги, словно ничего и не произошло. Словно не он только что подчинил себе огонь на моей кухне.

И снова эта смесь чувств. Раздражение на то, что он не может просто сказать: «Давай помогу». И волна теплой, непрошеной благодарности.

Вечером разразилась гроза. Северное небо почернело, и на землю обрушились потоки воды. Я сидела в гостинной, пытаясь при свете очага штопать старую рубашку, когда услышала тихий, мерный звук. Кап. Кап. Кап. В дальнем углу, там, где потолочные балки сходились со стеной, на пол натекала лужица. Крыша, пережившая не одно десятилетие, дала течь.

Я вздохнула, встала и подставила под струйку старый медный таз. Дарек, сидевший в своем кресле с каким-то очередным донесением, поднял голову. Он посмотрел на таз, на темное мокрое пятно на потолке, и на его лице отразилось такое глубокое, личное оскорбление, будто эта протечка была прямым вызовом его власти и компетентности. Он молча встал.

— Куда ты? — невольно вырвалось у меня. — Там же ливень.

— Проблема будет устранена, — отрезал он и вышел на улицу, прямо в стену дождя.

Я подбежала к окну, вглядываясь в темноту. Я не видела, чтобы он лез на крышу. Я вообще ничего не видела, кроме хлещущих струй воды. Но через несколько мгновений я услышала, как изменился сам звук дождя. Барабанная дробь по черепице стала ровнее, глуше. Я присмотрелась, пытаясь разглядеть что-то сквозь потоки воды, и увидела.

Вдоль всей линии крыши пробежало слабое, серебристое свечение. Старая, потемневшая от времени черепица на моих глазах начала едва заметно двигаться. Каждая плитка, словно ведомая невидимой рукой, сдвигалась на долю миллиметра, плотнее прилегая к соседней. Трещинки, которые я раньше и не замечала, затягивались, заполняясь тем же серебристым светом, который тут же твердел, становясь неотличимым от камня. Звук капель, падающих в таз, замедлился и стих. Он починил всю крышу. За несколько секунд. Стоя под проливным дождем.

Еще через минуту дверь открылась, и он вошел. Вода стекала с его волос и одежды, оставляя на полу лужи. Волосы, обычно идеально уложенные, теперь прилипли ко лбу. На мгновение он перестал быть всемогущим лордом Райвеном и стал просто мужчиной, промокшим под дождем. И мое сердце сделало кульбит.

Не думая, подчиняясь какому-то древнему, женскому инстинкту, я схватила со скамьи чистое, сухое полотенце и шагнула к нему.

— Ты промок до нитки…

Он замер, когда