Читать книгу - "Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн"

Подхожу к администратору, прошу счёт, оплачиваю. Оставляю щедрые чаевые. Ухожу, не прощаясь — со мной всё равно сейчас говорить не хотят, потому что не о чем. Ройзман на кладбище и поминки не поехал. У него самолёт вечером.

* * *

Вечерняя Москва в окне переливается огнями — тёплая, безразличная. Я еду и чувствую, как внутренности слиплись в один тяжёлый, липкий ком. Руки на руле будто чужие. В машине пахнет кожаной обивкой сидений и холодом. Ощущение, что на кладбище я продрог до самых костей. Меня знобит, зубы слегка постукивают.

Снова набираю Жанну. Длинные гудки, мне никто не отвечает. Выключила звук и спит? Или в больнице? Жива ли, вообще? И что с ребёнком?..

Ответственность впечатывается в грудь железным доспехом. И снять нельзя, и таскать тяжелою

Чувство вины уводит плечи вниз. Если бы я не начал спорить с Липатовым, он был бы жив. Если бы не рассказал Жанне о Веронике и Наде, сейчас всё было бы иначе. Надо было просто поставить вопрос о разводе — спокойно, честно, по-мужски.

Она бы согласилась.

Наверное…

Но ревность подобна кислоте. Она разъела вариант спокойного и безболезненного развода.

Я спровоцировал Жанну, и всё планы полетели в тартарары. Теперь придётся разгребать…

Останавливаюсь на красном сигнале светофора. Смотрю на своё отражение в боковом окне: чёрный костюм, усталое лицо, рубашка расстёгнута на пару пуговиц. В голове на репите крутится голос Ройзмана: «Вернуть долг», «вернуть долг», «пришло время вернуть долг»...

Верну. Куда я денусь…

А что делать с Вероникой?

Как не потерять снова Надю?

Загорается зелёный. Давлю педаль газа. Я всё равно еду к Жанне, потому что так надо. Потому что сейчас нужно быть рядом. Потому что долг — это не слово на ленте венка, а каждый следующий шаг, когда тебя тянет в разные стороны, а ты выбираешь не себя…

Глава 21

Назар

В квартире полутемно и тихо. Тишина не домашняя, а какая-то напряжённая, вязкая, с примесью тревоги и страха, спрятавшегося по углам.

Разуваюсь в прихожей, пальцы в ботинках будто опухли за день. Снимаю и с наслаждением ощущаю, как кровь возвращается к ступням, покалывая их иголками.

Вынимаю из карманов ключи, телефон, прохожу в спальню.

Жанна спит практически поперёк кровати, как ребёнок: одна рука над головой, другая сползла на одеяло. На тумбочке бокал с густыми следами красного вина. Телефон моргает чёрным экраном, поставлен на беззвучный режим.

— С ума сошла… — срывается шёпотом. — Беременная и продолжает пить?

Злость поднимается горячей волной к вискам, к горлу. Ладони сводит, хочется разбудить, встряхнуть, прочитать идиотке нотацию.

Наклоняюсь, почти готовый сдёрнуть одеяло, слушаю её дыхание: ровное, сладковатое от вина.

На лице замечаю следы туши, в ресницах застряли чёрные комочки. Держу себя за запястье, пока злость не пересыхает — как волна, разбившаяся о берег.

Будить не решаюсь. Всё-таки малыш не виноват, что его мать такая дура.

Переодеваюсь в темноте, чёрную рубашку кидаю на кресло. Беру плед и иду в кабинет — так я сплю уже несколько дней.

Диван жёсткий, как скамейка на улице, но сейчас эта неудобная честность лучше, чем постель, пахнущая парфюмом Жанны и вином. Укрывшись, утыкаюсь лбом в сгиб локтя. В груди пусто и звенит от напряжения.

Даже думать боюсь, как я буду разруливать всё это дерьмо…

* * *

Просыпаюсь рано, за окнами ещё серая хмарь, солнце только начинает робко прикасаться к небосклону.

Спина хрустит, шея деревянная. В ванной вода ледяная, и это, наконец, возвращает меня в настоящий момент.

Смотрю на себя в зеркало: вялые тени под глазами, щетина серебрится и колется, склеры с красными полопавшимися сосудами от постоянного недосыпа.

На кухне включаю кофемашину: сперва раздаётся звонкий щелчок, потом гул, а следом горячий пар, пахнущий горечью. Нарезаю хлеб, кидаю в тостер. Намазываю масло — оно тает, оставляя блестящий след.

Жанна никогда не баловала меня завтраками. У её матери к еде отношение особое: столы всегда ломятся. Что-то готовит сама, что-то заказывает… Дочь эти навыки не унаследовала.

Не упрёк, констатация.

Пишу записку крупно, чтобы не промахнулась глазами:

«Позвони, когда проснёшься».

Оставляю на дверце холодильника, прикрепив магнитом. Заглядываю в спальню: Жанна всё ещё спит, губы приоткрыты, под одеялом едва угадывается движение. Плечо узкое, ломкое, как крыло сбитой птицы. И от этого вины больше.

Выхожу из комнаты, тихо прикрываю дверь.

* * *

Офис встречает стеклянным холодом. В приёмной пахнет лаком для волос и пудрой. Нина сидит за столом перед зеркальцем и торопливо красит губы: вырисовывает бантик, прикусывает салфетку.

Торопилась, дома не успела нанести макияж. На ней белая блузка с натянутыми пуговицами и длинные ногти цвета спелой вишни. Вздыхаю, посматривая на свою помощницу: хоть красься, хоть не красься — рыбий взгляд, глаза навыкате, всё равно красоты не прибавится.

На краю стойки папка «На подпись». Бумаги аккуратно выровнены линейкой. Беру, иду в кабинет, на ходу пробегаю глазами: договора, счета, служебные записки.

Сажусь за стол и приступаю к работе. На десятом листе застреваю.

«Заявление. Прошу уволить меня по собственному желанию… Вероника Прокудина. Дата. Подпись».

Горло перегораживает сухая кость. Злость вспыхивает дугой: едкая, ослепляющая.

Яростно сминаю заявление в ладони. Бумага жалобно шуршит и обиженно режет краями кожу.

Вскакиваю и отправляюсь излить свой негатив на ту, что его вызвала.

Дверь кабинета Вероники приоткрыта. Захожу без стука и разрешения, шаги широкие, стремительные, будто боюсь опоздать и не застать её на месте.

Бывшая жена сидит прямо, свет от монитора делает кожу молочно-холодной. Пальцы быстро бегают по клавиатуре. Рядом на полу коробка с личными вещами.

Надо же, я ещё не подписал заявление, а она уже собралась на выход.

Кружка с треснувшей ручкой, блокнот с наклейкой, колготки в упаковке, влажные салфетки, ещё какая-то хрень.

Выгребла из ящиков всё, что там было. Снова готовится бежать.

В бешенстве швыряю на стол помятый лист. Он расправляется и расползается как медуза. Опираюсь ладонями о край и наклоняюсь над бывшей.

— Что, Вероника Андреевна, опять свинтить решила? — срываюсь на рычание. — Кажется, у тебя это уже вошло в привычку: при малейших трудностях делать ноги и прятать голову в песок?

Она поднимает взгляд. Голубые глаза распахиваются — слишком честно, слишком близко.

Я по горло тону в этой синеве. В висках стреляет одно желание: провести пальцами по её волосам, накрыть ладонью щёку, впиться в вишнёвые губы, чтобы заткнуть всё: и боль, и страх, и злость.

Но