Читать книгу - "Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн"

сегодня она не настроена на флирт и ласки. Моя девочка собралась со мной воевать.

На ней серая мягкая водолазка, волосы собраны небрежно, пара прядей щекочет шею. Плечи ровные, подбородок упрямо вздёрнут.

— Назар, — спокойно, даже мягко, но будто ножницами отрезает каждое слово, — я не могу и не хочу работать с тобой в одной компании.

— А что такого случилось? — выпрямляюсь, потому что нет сил вдыхать этот родной любимый запах, сую руки в карманы. Сарказм лезет сам, не заткнёшь.

— Поведай, чем обидел-оскорбил? Отчего вдруг стал так противен?

Вероника встаёт, отходит на пару шагов, скрещивает руки перед грудью, закрывается от меня. Вдох длинный, как перед прыжком с обрыва.

— Я не хочу питать себя напрасными надеждами, — говорит она. — Ты не сможешь жить с нами. А делить тебя я ни с кем не смогу.

Из меня будто выпускают воздух. Плечи проседают, пальцы сжимаются в кулаки. Её прямота попадает точно в цель, словно игла прошивает нерв. Злость испаряется, оставляя сухой осадок вины.

— Ника, дай мне немного времени, — голос срывается, осыпается сухими листьями. — Я со всем разберусь. Обещаю.

Голубые озёра темнеют, наполняются слезами. Она моргает слишком часто, чтобы эти капли не поползли по щекам.

Это запрещённый приём. Ника знает, что я не выношу её слёз.

Мне хочется биться головой о стену, лишь бы решить это грёбаное уравнение, где одна неизвестная — я сам.

— У тебя жена и скоро родится ребёнок, — шепчет почти устало. — Ты не сможешь их бросить.

Быстро глотаю слова, боясь сказать лишнее:

— Да, ребёнка я бросить не смогу. Но это же нормально, Ника! Что я буду за подлец-отец, если откажусь от родного сына или дочери? Нужен тебе такой мужчина? Сможешь такого уважать?

На её лице проступает растерянность, как тень облака, пробежавшая по воде. Похоже, она не думала в этом ключе. Я вижу, как мысль застряла у неё между бровей.

— Но… — начинает.

— Две недели, — перебиваю. Да, бесцеремонно, потому что иначе утонем в «но». — Дай мне две недели. Я всё решу. А сегодня после работы заберу Надю из садика и привезу домой. Можешь уйти пораньше, приготовить ужин… Пора возвращать семейные традиции.

Вразрез с моими ожиданиями Вероника взрывается.

В одно движение срывается с места, оказывается близко — так близко, что чувствую её тёплое дыхание на щеке. Глаза узкие, прищуренные, острые, как лезвия.

— Даже не думай, Прокудин! — шипит в лицо разъярённой кошкой. — Пока ты не положишь мне на стол свидетельство о разводе — к дочери даже не подходи. Иначе нам придётся бросить здесь всё и уехать от тебя подальше.

— Ника, ну ты чего? — тяну к ней руки, останавливаю в воздухе, не решаясь коснуться. — Надя скучает. Скажешь, нет?

— Ты бессовестная скотина, Назар, — говорит дерзко. — Очаровал ребёнка — и испарился. Пока не решишь свои проблемы, даже не появляйся в поле её зрения.

Слова будто бьют в грудь ребром ладони. Машинально втягиваю воздух, но он не идёт.

Пальцы тянутся поймать её за запястье — тепло, знакомый тонкий пульс — и хватают лишь пустоту.

Она уже у двери. Щёлк — и коридор проглатывает её шаги.

Я остаюсь стоять в кабинете. На столе помятый лист, распластавшийся белым пятном. В коробке торчит плюшевый заяц с залоснившимся ухом. Я поднимаю его, чувствую под пальцами мягкий ворс и понимаю, как мало у меня в руках.

Сажусь на край стола. Плечи тянут вниз — и это ощущение тяжёлого рюкзака знакомо с детства: в нём не учебники, а долги.

Перед Жанной. Перед Ларисой Петровной. Перед ребёнком, который ещё не родился. Перед Надей, которая верит, что папа вернётся к ней.

И перед Вероникой — за все годы молчания.

Две недели. Я сам себе накидываю петлю сроков, затягиваю её узлом.

— На этот раз я тебя не отпущу, Ника... — говорю пустой комнате, будто она сможет передать мои слова хозяйке.

Поднимаюсь.

Беру заявление, расправляю, складываю пополам. Ещё раз, ещё, пока оно не превращается в маленький плотный квадрат.

Кладу в нагрудный карман. Пусть напоминает, что времени у меня нет...

Глава 22

Вероника

Вылетаю из кабинета, как ошпаренная. Каблуки звонко стучат по полу, сердце колотится так, будто готово хочет сбежать из моего расшатанного стрессами организма.

По коридору тянет ароматом кофе и женскими духами, а у меня перед глазами только его лицо.

Прокудин.

Чёрт бы его побрал!

Он сошёл с ума, иначе не объяснишь. Решил усидеть на двух стульях? Сначала лезет ко мне, потом разыгрывает примерного мужа. Потом пропадает на несколько дней. Дальше выясняется, что его жена беременна, тесть умер и теперь он в семье главный…

Нет уж, Назар, не выйдет!

И пусть только попробует подойти к дочери…

Я несусь к туалету — единственному месту, куда он, возможно, не сунется. Хотя уверенности нет. У этого человека нет тормозов, нет границ.

И, похоже, никогда не было.

Но я этого не знала…

Захлопываю за собой дверь, опираюсь ладонями о холодную раковину. В грудь будто залили раскалённый металл: лёгкие горят огнём, дышу часто и с надрывом.

Открываю кран и, не раздумывая, плещу ледяной водой себе в лицо. Чёрные потоки бегут по щекам. Смываю тушь и вместе с ней остатки самообладания. На висках пульсирует боль, пальцы дрожат.

Из зеркала на меня смотрит незнакомая женщина. С размазанной косметикой, с покрасневшими глазами и сведёнными скулами.

Жалкая, злая, обиженная.

Стираю грязные дорожки, прикладываю холодные от воды руки к пламенеющим щекам. Кожу покалывает от разницы температур, рецепторы дёргаются в панике.

— Вот дура, — шепчу своему отражению. — Опять позволила ему влезть под кожу.

Грудь сжимает, воздух становится вязким.

Я ведь поклялась, что больше никому не позволю сделать меня зависимой. Прокудина и близко не подпущу. Ни одного шага навстречу.

А стоило ему посмотреть восхищёнными глазами на меня, взять на руки дочь, прижать к себе — и всё. Снова эта дрожь, эта безумная смесь страха и желания.

Ненавижу его!

И себя тоже ненавижу...

Дверь скрипит и распахивается. Я вздрагиваю, машинально стирая слёзы. В зеркало вижу, что вошла Нина. Только её здесь не хватало!

Стоит в дверях, опершись на косяк, и с интересом наблюдает, как я пытаюсь собрать себя по кусочкам.

— Вероника, ты чего? — голос тягучий, сладкий, как растопленная карамель, с фальшивым сочувствием. — Тебя генеральный обидел? Вот козёл! Что он сделал? Приставал? Угрожал? Или опять отчёт не нравится?

Я замираю. Знаю: если сейчас не возьму себя в руки, через полчаса весь офис будет шептаться,