Читать книгу - "В постели с бандитом - Ая Кучер"

здесь очень красиво. И…

— Манипуляции — это не твоё. Ближе к делу.

Поджимает губы, краснея из-за того, что поймал её на манипуляции.

Хорошо краснеет, сука. Прямо как надо. Натурально, по-женски. Грех не оценить.

— Да, прости, — она заламывает пальцы. — Я просто… Я думала… Я хотела с тобой договориться.

— Мы уже.

Я тянусь за пачкой сигарет на каминной полке. Щёлкаю зажигалкой. Вдох. Дым ложится в лёгкие, как старый друг.

— Я помню, — кивает. — Но… Слушай, я знаю, что ты откажешь. Но мне нужно попробовать. Возможно… Возможно, мы как-то могли бы договориться о выходном?

Я выдыхаю медленно. Что за хуйня? Будто мы, блядь, в офисе. Словно я — её начальник, а она — ассистентка, просит отгул на свадьбу сестры.

Не догоняю. И от этого внутри начинается движение. Тяжёлое. Медленное. Как разогревающийся котёл.

А потом — закипает. Грудную клетку будто раздувает от гнева.

— Сбежать решила? — цежу сквозь зубы.

— Нет! — вскрикивает. Делает шаг ко мне. — Нет, не так! Я просто… Мне нужно время для себя. Я понимаю, как это звучит! Хочешь, с жучком пойду? Ну, будешь отслеживать.

— Если тебе куда-то нужно — пойдёшь в сопровождении моих людей.

— Нет! Это не… Это касается не меня. А моих родных, и… Мне очень нужно их увидеть. Невероятно. Я соскучилась и…

Она отворачивается от меня. Её нижняя губа подрагивает, выпячиваясь вперёд.

На глазах блестит влага, но девчонка быстро мотает головой, стараясь справиться с эмоциями.

Тело её трясёт еле заметно. Считываю всё. Каждую чёрточку, каждый изгиб.

Кого, сука, она так хочет увидеть?

Меня выносит. Словно кто-то вставил в грудь раскалённый лом. Ревность? Злость? Паранойя?

Да всё сразу. Я не делю на эмоции. Я их глотаю, я из них строю себя.

А сейчас — хочу знать. Кто. Это. И насколько сильно он ей дорог.

Потому что, если она по-настоящему соскучилась по кому-то — значит, кто-то, кроме меня, живёт у неё под кожей.

А это, милая, проблема.

Очень, сука, большая проблема.

— Забудь, — мотает головой. — Глупый вопрос.

— Кого ты хочешь увидеть? — рявкую. — М? Что за мужик?

— Да не мужчина! Просто семья. Я очень скучала. И я обещала приехать, а теперь опаздываю и… Они просто будут волноваться, понимаешь? Но забудь, правда. Это был глупый вопрос. О, а это что?

Она выдыхает и подскакивает к столику у дивана. На нём — бумаги. Старые. Те, что я откладывал, чтобы сжечь к хуям.

Я не двигаюсь. Пусть. Там нет ничего важного. Она бросает взгляд на меня, нерешительный, но, не получив окрика, тянется к бумагам.

Мне похер. Половина — мусор, половина — остатки прошлого, которые давно пора было выбросить.

Старые акты, пара контрактов с давно закрытыми фирмами, счета и…

Блядь.

— Это детский рисунок? — Тамила выдыхает, сжимая листик. — Ох, красиво. Это…

— Не твоё дело, — отрезаю.

В горле — горечь. Сука, блядь. Сам забыл и позволить туда полезть. Но гнев от этого не гаснет.

Какого хера я это оставил? Какого хуя она опять влезла, куда не звали?

И почему, сука, именно она вечно находит то, что не должен видеть никто?

Грудь сдавливает. Хочется выбить у неё из рук этот лист. Разорвать. Не просто бумагу — саму возможность, что она, блядь, увидела.

Ту часть, которую я похоронил. Которую лучше не вскрывать.

Тамила смотрит на меня растерянно, сжимая этот, мать его, детский рисунок.

— У тебя есть ребёнок? — неуверенно уточняет. — Я не знала.

Её пальцы скользят по кляксе в форме дракона, убогой и глупо милой.

— Больше нет, — вырываю у неё из рук лист.

Она охает, отшатывается. Спина выгибается, руки сжимаются у груди. Глаза распахнуты, ресницы дрожат.

Смотрит, как будто я только что выбил у неё землю из-под ног.

— Блядь, — цежу, глядя на бумагу. — Не умер. Просто не моя оказалась.

— Это как?

— Это причина, по которой сдать отца в обмен на тебя было очень просто.

Головой качаю. Подхожу к камину. Курю. Затяжка, дым режет горло. Бумага в руке — почти невесомая. И оттого ещё пиздец как весит.

Дракон. Нарисован детской рукой. Толстый зелёный фломастер. Синие облака.

Всё внутри тянет. Нерв по нерву. Вспышками. Мелькает лицо, голос, смех, запах, привычка морщить носик.

Всё, что почти стало моим. Почти.

Почти — ключевое слово. Потому что когда сдал кровь на тест, когда встал перед фактом, что «не совпало», — словно челюсть отбили. Морально.

Рисунок сжечь надо.

На хуй.

Но не могу.

Стою, держу. Как трофей боли. Как доказательство. Как вырванный изнутри орган, который нельзя ни зашить, ни выкинуть.

— Расскажешь? — Тамила осторожно подходит ближе. — Если хочешь… Кажется, ты очень дорожишь рисунком.

— И с хера ли ты так решила? — зло бросаю, затягиваясь.

— Потому что ты вот-вот сломаешь сигарету пополам. А при этом так бережно держишь бумагу… Девочка была дорога тебе?

Всё внутри — кислота. Плещется, разбрызгивается по рёбрам, сжирает изнутри.

Вопросы Тамилы деребанят свежую рану. И, сука, делает это так, будто сама не понимает, насколько глубоко залезает.

Она не отстанет. Я уже понял это. Будет стоять, смотреть, хлопать этими своими глазами, как будто в сказку попала, и ждать, пока сам всё расскажу.

Сучка упрямая.

И почему-то именно ей хочется выложить.

— До клиники у меня было много связей, — произношу медленно. — Женщины, интриги, постели. Не считал. И вот недавно отец сообщил, что одна из девок залетела. И у меня есть дочь.

— Ох…

— Поэтому я и переехал в этот грёбаный город. Хотел быть ближе. Узнать. Заботиться. Попробовать быть человеком. Я знакомился. Пытался подружиться с её матерью. Маленькие шаги, знаешь? А потом, сука, выясняется — не моя. Не. Моя.

— Как? Почему тогда тебе сказали другое?

— Потому что её мать была с амнезией. Там сложная история, похер. А вот отец решил поиграть в бога. Втянуть меня в свои игры. Нахуй использовал. Подсунул мне историю, в которую я поверил. Знал, как меня зацепить.

Отец желал мести другому. А использовал меня. Пешкой меня сделал, блядь.

— Я хотел… — кривлюсь. — Я реально хотел быть для неё чем-то. Хотел вырасти. Хотел стать лучше. Для девочки, которую даже не знал.

А в итоге — остался с пустыми руками. С этим грёбаным рисунком.

И с ненавистью, которая теперь не знает, куда течь. Потому что отец мёртв. А я — жив. И всё ещё здесь. С этим адом внутри.

Я вздрагиваю, когда Тамила укладывает свою ладошку на мою руку. Мышцы сжимаются сами.

Тёплое прикосновение. Не липкое, не навязчивое. Просто есть. Сжимает. Мягко. Уверенно.

Подступает