Читать книгу - "Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова"

каменеет, взгляд возвращается в ледяную плоскость.

Он даже не двигается. Только сильнее засовывает руки в карманы, как будто зашвыривает туда всё, что могло бы отвлечь его от намеченного курса.

– Нет, – припечатывает Гордей . – У нас, на минуточку, сын общий нашёлся.

Он криво усмехается, без тени веселья:

– Так что, извини, дорогая. Но теперь ты от меня так просто не избавишься.

- 21 -

Гордей резко отступает от меня. Как будто сам чувствует, что ещё чуть-чуть, ещё одно его слово, одно движение и меня просто сложит пополам.

Между нами появляется воздух. Не много, но дышать уже становится чуть легче.

Быстрым движением ладони он проводит по волосам, словно дает нам двоим время обдумать его слова.

Поднимает на меня глаза, в них уже не голая злость, а то самое привычное безразличие, за которым удобно прятать всё лишнее.

– Собирайся, – командует он. – Я отвезу вас домой.

Гордей кивает в сторону детской, но взгляд при этом приклеен ко мне.

Растерянно моргаю.

– Нас? – спрашиваю глухо. – Не нужно. Мы дойдём сами.

Сжимает губы чуть сильнее. Он будто проглатывает ответ, который сорвался бы в форме мата. Переводит взгляд мимо меня, в какую-то точку над плечом, чтобы не реагировать на мои слова, а делать так, как решил.

– Варя, – выдыхает он предупреждающе, как всегда, когда терпение подходит к краю. – Ты сейчас с трудом на ногах стоишь. Поэтому сейчас ты соберёшь вещи и мы поедем. Разберёмся потом, где кому ходить, а где ездить.

Черствый, бездушный сухарь. Всегда у него всё так!

Вместо «тебе плохо, присядь» – «собирайся». Вместо «я переживаю» – «я отвезу».

Всё в форме приказа, никаких чувств, один сплошной функционал.

Послать бы его куда подальше, да только...

Язык прилип к нёбу, горло сжимает, сердце всё ещё скачет, как загнанный зверь, пытающийся проломить клетку. Ноги ватные, ладонь липкая, левая рука ноет противным, знакомым покалыванием.

И самое поганое, что он прав, и мы оба это знаем.

Сейчас один неверный шаг и вместо дома будет больница. И, нравится мне это или нет, он это тоже просчитал.

– Я не спрашиваю, – подытоживает Гордей. – Я сообщаю.

Разворачивается и уходит в сторону комнаты, откуда доносится смех. Дверь приоткрыта, я слышу Лёвкин голос:

– А вот здесь у него ещё один зуб! Огромный! Он злой, но добрый!

Аня хихикает.

Гордей замедляет шаг у двери, будто упирается в невидимую стену. За ней не я, не наш разодранный в клочья брак, а двое детей, которые ни при чём.

Пару секунд он просто стоит, собираясь, будто перестраивает себя на другую волну.

Потом резким движением он открывает дверь шире. И голос у него меняется почти сразу. Становится более мягким.

– Так, художники, – доносится до меня. – Закругляемся с динозаврами. Через десять минут выходим.

Лёва что-то взахлёб отвечает ему, Аня смеётся, спорит, у кого хвост длиннее. Он их не перебивает, даёт договорить, только вставляет спокойно:

– Хвост хоть до потолка рисуйте, но фломастеры потом на место. Поняли?

Детский смех смешивается с его низким голосом, и на пару секунд картинка становится совсем невыносимой.

Там, в этой маленькой комнате, он на несколько минут становится тем самым человеком, о котором я когда-то думала: «если у нас будет ребёнок, он будет хорошим отцом».

Гордей сам за это чувство не уцепится, не позволит себе его развернуть. Не признается ни вслух, ни про себя. Максимум поставит галочку: «дети одеты, не плачут, смеются – задача выполнена».

Но его выдают мелочи. То как он чуть тише говорит, чтобы не напугать их, как предупреждает, а не командует.

И от того, что это всё ещё в нём есть, только спрятанное под бронёй, становится почему-то не легче, а больнее.

Я опускаюсь на ближайший детский стульчик. Дерево скрипит под моим весом, ноги не слушаются, мышцы ног подрагивают, будто я только что пробежала марафон.

Пытаюсь вдохнуть глубже.

Раз. С воздуха мало толку, но хотя бы не темнеет в глазах.

Два. Сердце всё ещё колотится, но удары становятся ровнее.

Три. Шум в ушах понемногу отступает, перестаёт быть сплошной стеной.

Сердце постепенно отлипает от горла и сползает на привычное место в груди. Ладонь всё ещё держу у выреза платья, пальцы медленно разжимаются.

«У нас, на минуточку, сын общий нашёлся».

Фраза застревает где-то под рёбрами, как заноза. Я столько лет жила в другой реальности. В своей, удобной, хоть и больной логике:

«Он не хотел ребёнка. Он отказался. Он выбрал другую женщину, которая родила ему дочь».

В этой картинке всё было просто.

Есть я – та, кому сказали «нельзя», «опасно», «летальный исход».

Есть он – тот, кто не захотел рискнуть и пошёл туда, где безопаснее, удобнее, правильнее.

Есть девочка в розовом свёртке.

Поэтому место отца было пустым. По моему решению. По моей злости. По моему страху, если честно.

Я сама вычеркнула его из этой графы. Поставила жирный крест.

И вот сейчас этот крест он же грубо стирает одним предложением. Даже не спрашивая, готова ли я, хочу ли я, могу ли я это признать.

Тогда казалось, что единственный способ выжить – это всё оборвать. Уйти, пока ещё есть чем дышать.

Сейчас…

Сейчас впервые что-то щёлкает. Не в его пользу, не в оправдание, а просто… в сторону правды, от которой так долго отворачивалась.

У него тоже была какая-то своя история. Грязная, кривая, страшная, неумелая, но своя.

История, в которую я не захотела лезть, а он не захотел рассказывать.

От этой мысли становится не легче. Хуже.

«Чудовище», – всплывает его слово.

Такой аккуратный штамп по лбу.

Сжимаю зубы, чтобы не застонать.

Нет. Я не чудовище.

Я женщина, которая тогда одной рукой держалась за жизнь ребёнка, другой за свою, наполовину уже отрезанную диагнозами и прогнозами.

Которая сделала выбор в условиях, где нормальных вариантов не было вообще.

Да, я вычеркнула его из нашей жизни. Да, решила за двоих.

Но не из холодной жестокости, не потому что так удобнее, а потому что на том этапе казалось, что если оставить хоть щёлочку, хоть шанс, хоть надежду, меня просто разорвёт от боли.

И всё равно…

Сейчас, когда его фраза «у нас сын» встаёт между нами как факт, я впервые вижу, что там, по ту сторону моей боли, тоже что-то было.

А я предпочла этого не