Читать книгу - "Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова"

Я слышу, как в груди неприятно гулко отзывается собственный пульс.

– Всё в порядке? – выговариваю наконец, потому что пауза становится невыносимой.

Гордей моргает, словно вспоминает, что не одни.

Смотрит на меня… и впервые за всё время в его взгляде нет ни злости, ни привычной стальной собранности. Там ошарашенность.

– Да, – выдыхает он. – Егор нашёлся.

– Егор? – переспросить успеваю прежде, чем мозг складывает два и два.

– Да. Отец Ани.

Просто фраза. Два слова.

А у меня внутри будто кто-то выдёргивает несущую балку.

И именно в эти несколько секунд, пока я стою, как парализованная, дверь комнаты распахивается. Влетают дети.

Лёва, с фломастером в руках и листом бумаги, исполосованным зелёным динозавром и Аня, сияющая, как лампочка, явно довольная результатом.

– Мама, посмотри, что я Ане нарисовал! – радостно орёт мой сын.

- 20 -

– Мама, ну смотри! – Лёва суёт мне листок под нос. – Это динозавр, он Аню защищает! Видишь зубы?

– А я ему глаза рисовала! – радостно добавляет Аня. – И хвост! Большой-пребольшой!

Они что-то наперебой рассказывают, тянут меня за рукав, за руку.

А я… ничего не слышу.

Ужас накатывает так, что тело становится чугунным.

Затылком чувствую тяжелый взгляд Гордея.

Словно он очень-очень медленно снимает с меня кожу живьём.

Повернуться не могу.

Шевельнуться не могу.

Горло сжимает до тошноты. В ушах гул, сердце колотится, как ненормальное. Где-то высоко, в горле, а не в груди.

Я механически киваю на рисунок, даже не сфокусировав взгляд:

– Да, очень… красиво… – голос свой не узнаю.

Деревянный он какой-то становится.

– Мама, а покажи дя… – начинает Лёва, и я срываюсь:

– В комнату! – слишком резко, почти кричу. – Быстро в комнату. Оба.

Дети ошарашенно смотрят на меня. Аня тут же поджимает губы, Лёва обиженно хмурится.

Я никогда на них так не повышала голос.

– Но… – начинает сын.

– Лёв, – выдавливаю, пытаясь хотя бы взглядом смягчить. – Пожалуйста. Потом. Иди, зайка.

Он нехотя разворачивается, тащит Аню за собой, шепчет ей что-то оправдательное – мол, мама странная, но не злится. Дверь в комнату захлопывается, оставляя нас с ним один на один.

Я стою к Гордею спиной, держась рукой за край детского шкафчика, как за перила над пропастью.

Повернись.

Мозг шепчет, как приговор. Ноги свинцовые, позвоночник будто заледенел.

Я делаю вдох. Он не получается. Ещё один. Такой же обрывочный получается. Грудная клетка не слушается, сердце лупит в горле.

Костяшки пальцев белеют.

Я заставляю себя развернуться.

Воздух вышибает из лёгких.

Гордей стоит почти вплотную. Полметра, может, меньше. Не прикасается, не нависает, но ощущение такое, будто всё пространство вокруг уже его, и мне в нём места не осталось.

Лицо… чужое. Как будто того человека, которого я знала, подменили на другого более злого и грубого.

Таким я его ещё не видела.

Слишком спокойным. До жути спокойным. От этого спокойствия мороз по коже. Честно, лучше бы орал.

Губы поджаты в тонкую линию. Желваки гуляют на скулах. Челюсть так сжата, что слышно, как скрипят зубы.

Глаза…

В них такая тьма... Черная. Засасывающая. Опасная.

Он смотрит на меня долго. И я понимаю, что он не ищет слов. Он их фильтрует. Проглатывает всё, чем мог бы меня сейчас раздавить, всё, что, по-хорошему, давно уже выложил бы. Останавливает себя, чтобы не сорваться на первый мат и не сказать то, после чего обратно дороги не будет ни у него, ни у меня.

– Ладно, – произносит наконец Гордей ровно и негромко. – То, что тебе на себя плевать – я уже понял.

Резко скользит выразительным взглядом вниз-вверх по моему простому платью, по торчащим ключицам под ним, по тому как оно висит на мне.

– На скелет стала похожа, – выдает с тем же страшным спокойствием. – В гроб красивее кладут.

Я чувствую, как щёки вспыхивают, но сказать нечего. Потому что это правда. Потому что утром я сама смотрела в зеркало и думала почти то же самое.

– Ладно, – продолжает он, не повышая голоса. – То, что ты со мной тогда поступила по-свински, я тоже как-то пережил.

Взмахом руки будто отбрасывает в сторону что-то большое и тяжелое.

– Ладно, ты нашу семью и отношения ни во что не поставила. Решила так и сделала. Записка, бегство. Тоже… сожрал.

Каждое его «ладно» бьёт, как подзатыльник.

Я сглатываю. Во рту сухо. Левую руку начинает покалывать. Тупо так, неприятно. Дышать тяжело, грудную клетку будто стянули ремнями.

– Но сына скрыть, – говорит он уже тихо, очень тихо. – С чужим мужиком его растить. Это, Варя, вообще за гранью.

Наклоняет голову чуть вбок, как на учениях, когда разбирает чью-то тупую ошибку.

– Ты не просто дура. Ты… чудовище.

Слово врезается так, что у меня перед глазами темнеет.

Чудовище.

Я автоматически отступаю на шаг, упираюсь спиной в шкафчики.

Хочется закричать, что это он самое большое чудовище, бросить ему в лицо всё. И про перинатальный центр, про розовый свёрток, про то, что сын ему был не нужен, что он был за аборт, что ни разу к врачу со мной не сходил. Про то, как я одна стояла под кабинетом врача, пока он старался для другой женщины. Как лежала столько месяцев, как боролась за свою жизнь и жизнь Левчика, как жили с ним на копейки и в этом и его вина!

Но... кричать уже могу.

Дышать тоже.

Грудь жжёт, как будто кто-то разлил внутри кипяток. Сердце колотится неровно, толчками.

Ладонь сама, в привычном жесте, тянется к грудной клетке.

Я выдавливаю из себя шёпот:

– Уходи.

Слышу свой голос и не верю, что это я. Тонкий, сорванный.

Он делает маленькую паузу. Секунду. Две.

Его брови чуть приподнимаются, будто он не расслышал.

– Уходи, – повторяю чуть громче. – Пожалуйста. Просто… уйди.

Гордей смотрит на мою руку на груди, на побелевшие пальцы, на то, как мельтешит ямочка у ключицы от слишком частых вдохов. Взгляд машинально скользит по шее, по губам, по груди.

На долю секунды в глазах что-то меняется. Чернота отступает. Гордей чуть хмурит лоб, будто внутри щёлкает волнение. Плечи на миг оседают, пальцы на его кулаке разжимаются, будто рука сама тянется коснуться меня.

Но вместо этого он сглатывает, будто давит этот импульс обратно. Челюсть снова