Читать книгу - "Мстительная дьяволица - Кайли Кент"

людей моего мужа, — говорю я ему. — Видишь ли, мои мама и папа научили меня ценить себя. — Я достаю маленький клинок, спрятанный за подвязкой на бедре. — Они также научили меня пользоваться ножом, — говорю я ему, после чего вонзаю острый кончик ему в шею и вытаскиваю обратно.

Я почти ожидаю, что люди Михаила что-нибудь предпримут, помогут ублюдку или попытаются остановить меня. Но они этого не делают. Они стоят и улыбаются. Улыбаются, блять.

— Добро пожаловать в семью, — произносят они оба в унисон.

— Спасибо. И, э-э, извините за беспорядок, — отвечаю я, вытирая окровавленное лезвие о джинсы старика.

Оставив парней заниматься тем, что они собирались сделать с телом, я направляюсь в подвал на поиски мужа. Если я правильно помню, дверь находится рядом с кухней. Там сейчас стоит охранник и загораживает мне вход.

— Открой, пожалуйста, — прошу я его.

— Извините, мэм, я не могу. — Он качает головой.

— Не можешь. Знаешь, есть разница между "не могу" и "не буду". Но не волнуйся, когда Михаил узнает, что ты помешал мне поделиться с ним важной информацией о его дочери, я уверена, ты сам все поймешь, — говорю я ему.

Парень переводит взгляд с меня на запертую дверь.

— Он в любом случае разозлится на меня. Я и так в проигрыше.

— Открой дверь. Он не разозлится.

— Если вы так думаете, то совсем его не знаете, — говорит он, но все равно делает то, что ему сказали.

Уже второй раз менее чем за пять минут мне недвусмысленно намекают, что я не знаю своего мужа. Меня ужасно бесит, что они, вероятно, правы. В смысле, что я вообще знаю о Михаиле, кроме тех чувств, что он во мне пробуждает? Как он любит и меня, и Мабилию? Потому что это я точно знаю. Но я не знаю, какой у него любимый цвет, какая у него любимая еда. Я даже не знаю, какую марку машин он предпочитает.

Все эти вопросы крутятся у меня в голове, пока я спускаюсь по лестнице в подвал. Я знаю, что меня здесь быть не должно, и что Михаил явно не хотел, чтобы я мешала ему заниматься тем, чем он занимается. Честно говоря, я даже не знаю, с какой целью пошла его искать. Кроме того, что я была в бешенстве. В меня плюнули и проявили неуважение. Мне пришлось наблюдать, как мужчину волокли по дому, тому самому дому, который мой муж упорно называет нашим домом. Я не позволю дочери расти в месте, где ей придется сталкиваться с самыми темными сторонами этого мира. Я хочу, чтобы она оставалась невинной как можно дольше.

Спускаясь по лестнице, я замечаю Михаила в кресле. Он сидит, закинув ногу на ногу, будто ничто в этом мире его не волнует. Но как только наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах клубящуюся тьму, гнев. И понимаю, что все это хладнокровное спокойствие — лишь маска.

— Котенок? — спрашивает он.

Игнорируя тот факт, что на цепях, закрепленных на системе блоков, болтается куча мужчин, я сосредотачиваюсь исключительно на Михаиле.

— Я просто должна была защитить свою дочь — нашу дочь — от грязного русского ублюдка, который решил оплевать ее в том месте, которое должно быть ее домом, — говорю я ему, скрестив руки на груди.

Михаил моргает, глядя на меня. Раз, другой, третий. Затем на его лице появляется зловещая улыбка.

— Что ж, это объясняет, почему Антона едят мертвым, а не живым. — Он указывает на телевизор на стене.

Я смотрю на экран и изо всех сил стараюсь, чтобы меня не стошнило. В своей жизни я повидала немало мерзкого дерьма. Я и совершала немало мерзких поступков, но наблюдать, как человека пожирают крысы… это ужасно. Но в то же время, это даже как-то уместно.

— Не вижу в этой сучке ничего привлекательного, — говорит один из мужчин, свисающих с потолка.

Я поворачиваю голову в его сторону и прищуриваюсь.

— Ну, это чертовски грубо.

— Котенок. — Михаил встает и подходит ко мне. — Возвращайся наверх. Я скоро буду.

Я наклоняю к нему голову.

— Ну и почему я должна уходить, если ты тут развлекаешься без меня? — спрашиваю я его с улыбкой.

— Черт возьми, — ругается он себе под нос. — Это не твоя забота. Возвращайся наверх.

Видите ли, мой муж должен понять, что чем больше он говорит мне, что я не могу что-то сделать, тем больше я хочу это сделать.

— Не-а, — отвечаю я. — Думаю, я останусь. Кажется, у меня тут есть поклонники. — Я обхожу Михаила, который, вроде как не против, и останавливаюсь перед мужчиной, который что-то сказал о моей привлекательности. Я ухмыляюсь ему. — Моя привлекательность... это нечто большее, чем просто внешность, — говорю я парню, оглядывая комнату, пока мой взгляд не падает на стол, заваленный инструментами.

Я направляюсь к нему, прекрасно понимая, что все взгляды в комнате в данный момент устремлены на меня. Остановившись у стола, я беру первый попавшийся нож. Он вполне подойдет. Развернувшись, я подхожу к мудаку, который, очевидно, считает себя лучше меня.

— Знаешь, было время, когда я хотела стать окулистом. Думала, что смогу помогать людям видеть вещи более четко, — говорю я ему, вращая маленький ножик в руке. — Возможно, я смогу попрактиковаться на тебе, ведь зрение у тебя явно дерьмовое, — добавляю я, а затем вонзаю лезвие в середину его правого глазного яблока.

Он кричит. Так чертовски громко.

Я поворачиваюсь к Михаилу.

— Пожалуйста, скажи мне, что этот подвал звуконепроницаем.

— Да. — Он кивает, прислонившись к стене и засунув руки в карманы. По бокам от него стоят двое мужчин, каждый из которых пялится на меня, разинув рот.

— Хорошо. Вырезание голосовых связок — это охренительно грязно, — говорю я, возвращая свое внимание к мудаку, который теперь возглавляет мой список жертв. Я вытаскиваю нож из его глаза. — Ну, что, видишь привлекательность? — спрашиваю я его. Он ничего не говорит, просто продолжает кричать, поэтому я повторяю процесс с левым. — На всякий случай надо исправить оба глаза. — Затем я оглядываю остальных мужчин в комнате. — Кто-нибудь еще не видит моей привлекательности? — спрашиваю я их, разводя руки в стороны и слегка кружась.

Никто не произносит ни слова.

Глава 19

Мой член сейчас чертовски твердый. Наблюдать, как Изабелла показывает этим засранцам, кто она такая, ужасно возбуждает меня.

— Подожди до вечера, а потом отведи их всех в сарай. Пусть эти ублюдки испытают все дерьмо на себе, — говорю я Полу,