Читать книгу - "Стужа - Даха Тараторина"

Девка потянулась, села и мигом покраснела, вспомнив, что творилось минувшей ночью. Будь рядом колдун, она бы со стыда сгорела! Но Мороз, по обыкновению, покинул избу до рассвета.

– Ох, что будет… – пролепетала девка.

Нанушка вот с женихом намиловалась до того, что чрево отяжелело. Уж не выйдет ли так, что Стужа и сама…

Она откинула одеяло и подскочила к зеркалу, на ходу подтягивая спущенную с плеч рубаху. Поглядела с одной стороны, с другой, поворотилась… Нет, живот не округлился. Да и с чего бы? Но Людота, раз потискав славницу, возвращался снова и снова. Верно, Морозу тоже мало будет. Как долго прожил он в Сизом лесу один? И чего будет ждать, когда вернется на закате? Румянец стек со щек на шею, а там и на грудь, а Стужа поняла страшное: ей не бежать прочь от развратника хочется, а приблизить вечер неймется.

От волнения день не ладился. Валились из рук плошки, спорил, не желая создавать снедь, волшебный ларец, а к обеду и вовсе прямо с потолка на свежевыметенный пол повалил град. Да как повалил! Не посыпался мелкой крупкой, а прямо-таки камнями падал! Разбились в черепки плошки на полке, поджал лапки и забился в угол ларец. Сама Стужа взвизгнула и, подобрав подол, вспрыгнула на постель, но и та уже покрылась ледяными бусинами. Градины рождались из черного марева, зависшего под потолком, и никак не заканчивались. Они катились за шиворот и били по лбу, одна угодила в глаз.

– Все Морозу скажу! – пригрозила Стужа невидимому врагу, схватила тулупчик и, пряча голову, бросилась наружу.

Если в доме воцарилась непогода, то вне его, напротив, было чудо как хорошо. Дневное светило висело высоко над лесом и высветлило поляну до слепящей белизны. Оттого гуще и темнее казались тени под мохнатыми лапами елей, что окружали двор, но на них Стужа не глядела. Она смотрела на небосвод, такой чистый и ясный, что глазам делалось больно, а по щекам катились слезы. Хотелось смеяться, плясать, как минувшей ночью плясали нечистики. В Смородине, родной и знакомой до последнего гвоздя, никогда не бывало такой чистоты. Тележными колесами дороги извечно перемалывало в кашу изо льда и грязи, запахи хлева и перегноя мешались с ароматами стряпни и мокрой шерсти, снег подле изб покрывался копотью и помоями. В Сизом лесу же снег всегда оставался нетронутым, ровно невеста перед тем, как разула суженого.

Стужа плотнее запахнула тулуп. Сегодня она разует Мороза. Но, как бы то ни было, он никогда не станет таким мужем, каковыми становятся парни из деревни. Ласка не обратится грубостью, а нежные слова не сменятся бранью. Белоснежный убор невесты никогда не уступит застиранному платку мужатой бабы, как красота Сизого леса не уступает талой весенней затхлости. Стужа глубоко, сладко вдохнула и сказала сама себе:

– Я никуда не уйду.

Стоило словам сорваться с губ, как все переменилось. Затих грохот града в избе, словно смирившись, что девку изгнать не выйдет, закачались деревья, роняя снежные шапки, на солнце набежала туча. А из глубины леса послышался голос:

– …а-а-адушка…

Стужа попятилась. В прошлый раз ничего хорошего от пришельца она не дождалась. Но голос не затихал:

– …спи, ла-а-адушка, спи, ми-и-илая…

Не крик, не мольба о помощи заплутавшего путника, а пение – ласковое и покойное:

– Спи, до-о-о-оченька роди-и-и-имая…

Стужа заметалась. И Мороза ослушаться не можно, и человека бросить замерзать нельзя. А голос все звучал, и как будто знакомый… А потом Стужа узнала его и сама не поняла, как так вышло, что бежит через поляну, придерживая тулуп негнущимися пальцами, что ныряет в заросли, а снег сыплется на голову, холодит шею, но в груди и того холоднее.

Женщина пела колыбельную. Ту, которую Стужа так ни разу и не услышала, но не спутала бы ни с какой другой песней.

По глазам хлестали ветки, ноги увязали в сугробах, белая коса нацепляла репьев да прутьев. Но Стужа того не замечала. Она лишь слышала голос, и все сокровища мира готова была отдать – лишь бы он не умолк.

Та, что пела, стояла в тени пушистой елки, прижимаясь челом к стволу. Стужа замерла в двух саженях от нее. Замерла – и не могла вымолвить ни слова. Она никогда не видела ее, не помнила и даже по рассказам батьки не могла сложить образ. Но узнала сразу. Женщина оборотилась, и лишь тогда к Стуже вернулся дар речи:

– Матушка…

Она была такой, какой девица и представить не осмеливалась. С теплой улыбкой и россыпью морщинок, уставшая, но такая счастливая! Мать походила на дочь, как одна капля воды на другую.

На руках она держала сверток из тряпок – баюкала его, как могла бы баюкать Студеницу. А по поневе расплывалось алое пятно.

– Она родилась мертвой! – пожаловалась женщина.

Не ужаснулась, а пожаловалась, как на погоду опостылевшую.

Стужа ответила, хотя заместо слов из горла раздался хрип:

– Да. Но ее выходили…

– Она должна была остаться со мной! Ее отняли у меня! Тебя отняли, – добавила она. Очи женщины сверкнули белизной.

Девку словно за горло схватили: непреодолимая сила захлестнула ее и поволокла к женщине, так похожей на мать.

– Ты не она! – закричала Стужа. – Не она! Она умерла родами!

– И ты должна была умереть с нею вместе. Но бросила, оставила одну в этом бесконечном холоде… Разве так можно?

– Кто ты?

– Не узнаешь меня? – Она ласково поправила одеяльце, а Стужа подумала, что всего меньше хочет увидеть лицо младенчика. – Мы столько ночей провели вместе, так долго беседовали…

– Ты… та? Та, что приходила после заката?

– Я приходила и днем. Наблюдала, думала, шептала. Но ты не слушала.

Удавка на горле ослабла. Еще малость – и Стужа могла бы сбежать. Но образ мертвой женщины держал ее покрепче привязи.

– Прежде ты не показывалась при свете солнца.

– Прежде у меня не было такой силы.

– А теперь?

– А теперь ты нарушила запрет и сама впустила меня.

И верно, неспроста колдун так осерчал, застав девку вне защиты крепких стен. Первым запретом было покидать их. Вторым – говорить с незнакомцами. Стужа нарушила и то и другое.

– Я не по своей воле покинула двор!

– Но по своей заговорила с чужаком.

– Он был твоим слугой?

– Слугой? – изумилась тень. – Он был тем, кто помнит, с чего началась зима.

– С чего же она началась?

– С меня.

Старшие врали, будто прежде землю не сковывал холод, поля не промерзали и деревни не кутал белый саван снега. Будто прежде всем хватало