Читать книгу - "Душа для возрождения - Опал Рейн"

чтобы продолжить. — Ты, вероятно, мне не поверишь, но я против того, что они с тобой делают. Это неправильно. Ни одно существо этого не заслуживает.

Она лжет. Она обязана лгать.

У нее был выбор — находиться в этой комнате с ним или нет, следовать их приказам, быть частью этой ужасной человеческой армии. Она выбрала быть здесь, а значит, выбрала позволить этому случиться с ним.

Все эти люди предпочли стать презренными, мерзкими существами.

Они не имеют права называть меня монстром. И он устал от того, что они его так называют.

— Если бы это было правдой, — начал он тихо, придав голосу максимально мрачный тон, — то ты бы освободила меня. Ты бы не позволила этому повториться.

Ее голова поникла, а плечи опустились.

— Я бы попыталась, если бы знала, что это увенчается успехом, — она снова посмотрела на него, на этот раз с жесткостью в ледяных глазах. — Но этого не случится. Снять с тебя цепи и веревки достаточно просто, но ты тут же окажешься ровно там же, где находишься сейчас. Коридоры тесные, и ты не знаешь выхода. Они найдут новый способ поймать тебя.

— Ты думаешь, я позволю поймать себя второй раз? — спросил он, но понимал реальность лучше, чем она.

Скорее всего, она была права.

Если они причинят ему боль, они могут снова довести его до состояния безмозглой ярости. Тогда он будет рыскать по этим коридорам, пока не перебьет всех в поисках их мяса. Или же он ранит кого-то при побеге, и восхитительный запах крови превратит его нутро в бездумный, всепожирающий голод.

И все же он бы предпочел иметь возможность попытаться. Ему хотелось бы убить как можно больше из них, прежде чем его прикуют к этой комнате во второй раз. Возможно, его когти нашли бы ту другую самку с голубыми глазами и шрамами — это принесло бы ему несомненное удовольствие.

Глаза Рен были холодными. Совсем не такие, как у Эмери. Они были темно-синими, как океан, который он видел издалека. Однако дело было в том, как именно они на него смотрели: словно он был маленьким, ничтожным и омерзительным.

У Эмери глаза были холодного цвета, но даже он замечал теплоту в ее взгляде — даже когда она обращала их на него.

Возможно, это было единственной причиной, по которой он решил заговорить с ней.

Шепотом она добавила:

— Если я отпущу тебя, ты, скорее всего, убьешь единственного человека, которому действительно не наплевать на твою боль. А потом найдешь кого-то другого, кто будет вытирать твою кровь, кого-то, кто из кожи вон вылезет, чтобы усилить твои страдания.

Ему снова захотелось наклонить голову.

Усилить мои страдания? Его взгляд нашел древко ее инструмента для уборки, а затем он скользнул им по ее обтянутой плотной одеждой фигуре.

Правда в том, что она никогда не пыталась причинить мне боль.

В отличие от некоторых стражников, которые заходили сюда, посмеиваясь и тыкая в его израненное тело. Они подначивали друг друга, проверяя, кто испугается первым.

Эта самка никогда не стремилась намеренно причинить ему вред.

Он размышлял об этом, пока она убиралась в меру своих сил. Он все еще не доверял ей, но какая-то странная его часть забеспокоилась, когда она направилась к двери, собираясь уйти.

Она была развлечением. Она была надеждой на то, что он сможет убедить ее отпустить его.

Я не хочу быть один.

Когда она была здесь, ему не приходилось вспоминать о том, что они с ним сделали и продолжали делать. Ему не приходилось тонуть в жалости к самому себе или оплакивать потерю своего собрата.

Инграм думал об Алероне каждую секунду своего одиночества в этой комнате, жалея, что тот покинул его в этом мире. Что тот умер и заставил Инграма совершить эту глупую, идиотскую ошибку.

Будь Алерон жив, они бы вместе бродили по лесу. Он был бы… несомненно счастлив.

Вместо этого его разум представлял собой постоянный водоворот душевных мук — и он начинал получать удовольствие от физической боли, потому что она отвлекала его от горя.

Нет, я ненавижу это. Мне не нравится боль, — напомнил он себе. Ему просто нравилось, что она опустошала его разум, не давая сосредоточиться на мыслях. Его сердце болело не из-за Алерона, а из-за того, что в него вонзили клинок.

Это было неправильно. Он знал, что это неправильно.

Он боялся, что чем дольше он здесь пробудет, тем сильнее привяжется к этому болезненному желанию. Я хочу выбраться.

Он смотрел в спину самке, когда та постучала в дверь. Желание попросить ее остаться грызло его изнутри, но собственная гордость и неприязнь к ней заставили его промолчать.

Напряжение, сковавшее каждую мышцу его тела, спало, когда она лишь попросила сменить воду. Она также попросила новый инструмент — тряпку.

Получив их, она отставила швабру и вместо нее окунула тряпку в ведро с чистой водой. С обоими предметами она нерешительно подошла к нему.

Она поднесла тряпку к его животу.

— Можно… можно я тебя помою? Уверена, тебе станет лучше, если ты будешь чистым.

Инграм попытался отстраниться, но путы держали его крепко.

— Не трогай меня, — отрезал он.

Человеческие руки в последнее время не были к нему добры; он не хотел чувствовать на себе еще одну пару. К тому же от нее все еще исходил тот мужской, собственнический запах, и хотя за последний день он стал менее интенсивным, он все еще ощущался. От мысли, что она коснется его, нося на себе этот запах, его кожа начинала зудеть.

Она вздрогнула; громкость и глубина его голоса заставили ее помешкать.

— Обещаю, я не причиню тебе боли.

Словно думая, что это единственное, что его беспокоит, она робко протерла его обнаженную грудь мягким движением. Она держалась на расстоянии, что позволяло ему видеть ее из-за клюва, хоть и не очень четко.

Инграм напрягся, в его горле заклокотала угроза.

Ее следующие слова, произнесенные так тихо и искренне, заставили его замолчать.

— Прости меня.

Его красные сферы наконец сдались и стали темно-желтыми от любопытства. Она извиняется? Он не понимал, зачем человеку, Истребителю демонов, это понадобилось.

Ее прикосновения оставались нежными.

— Я знаю, это, вероятно, мало что значит, но мне жаль, что это происходит с тобой. Если бы я знала, что они так с тобой поступят, я бы не…

Ее длинные рыжие ресницы увлажнились, а запах соли коснулся его ноздрей. Она откашлялась и наклонилась вперед — за его клюв, где он больше не мог ее видеть.

— Мне