Читать книгу - "Пиарщица Его Высочества - Эдгар Шторм"

Дианы, шедшая в хвосте основной свитской колонны, притормозила у самого края тротуара в каких-нибудь десяти шагах от группы студентов и колоннады собора. Диана резко дернула бронзовый фиксатор, распахнула тяжелую дверцу и, не дожидаясь подножки и помощи лакея, ступила прямо на мокрый речной песок мостовой.

Шелковый поплин ее платья взметнулся, обнажив подшитый серым бархатом край кринолина. Не обращая внимания на летящую из-под копыт кавалергардов грязь, моросящий дождь и обжигающий ветер, фрейлина Замятина решительно шагнула прямо к цепи оцепления.

- Назад, сударыня! Назад! - Осадил разгоряченного коня жандармский ротмистр, заслоняя ее крупом лошади. - Прочь с мостовой, здесь не место дамам!

Диана не отступила ни на вершок. Она не кричала и не повышала тона, ее голос прозвучал с той сухой, не знающей возражений отчетливостью, с какой высшее сословие отдавало распоряжения исполнителям:

- Попридержите коня, господин ротмистр. Фрейлина Ее Высочества Замятина. Немедленно осадите людей назад и обеспечьте проход.

Она не суетилась, лишь повернулась плечом, позволяя офицеру увидеть золоченый вензель на банте у левого плеча и ледяное, надменное выражение лица, в котором читалась абсолютная готовность назвать его фамилию лично графу Шувалову.

Ротмистр мгновенно считал статус. Окрик застрял у него в горле, натянутый повод заставил жеребца присесть на задние ноги, а рука в перчатке машинально взметнулась к козырьку:

- Виноват, сударыня. Опасно здесь!

- Я знаю, что делаю. - Не оборачиваясь, бросила Диана и сделала шаг навстречу замершим студентам.

Ротмистр поперхнулся словами, судорожно натянул поводья и осадил коня в сторону.

Диана развернулась к толпе, тем самым студентам, которые уже вытащили пачки прокламаций из-под полы пальто. Она не стала читать им нотации, призывать к порядку или грозить каторгой.

Еще утром в Запасном дворце, когда гофмаршальская часть снабжала фрейлин парадными принадлежностями, Диана обратила внимание на плетеные корзины с датско-русскими шелковыми розетками и памятными лентами "Даннеброг", предназначенными для раздачи на вечернем рауте в Зимнем. Пока Воронцова спорила с гардеробщицей из-за кружев, Диана хладнокровно сунула увесистую связку этих лент в свою глубокую муфту, а в ридикюль ссыпала тяжелые разменные полтинники из выданных ей накануне казенных подорожных. Опыт массовых уличных мероприятий подсказывал, что в плотной толпе нет лучшего громоотвода, чем яркий символ и звонкая монета.

Теперь этот расчет должен был сработать.

- С праздником, господа! - Звонко произнесла Диана, и её голос перекрыл даже колокольный гул. - С праздником русской науки и русской молодежи! Великая княгиня Мария Федоровна приветствует будущее нашей империи!

Диана бросила ленты, которые она прятала в муфте. Студент с прокламациями машинально поймал брошенную связку розеток. Его руки, готовые выхватить подпольный листок, оказались намертво заняты яркими шелковыми лентами. Толпа вокруг замерла в нерешительности. В эту же секунду Диана развернулась к мальчишкам-газетчикам и лоточникам, ютившимся у решетки собора с лотками сдобных калачей:

- Ребята! Кто громче всех крикнет "Ура нашей цесаревне", получит по целковому!

Диана выхватила из ридикюля горсть тяжелых серебряных монет и с широким, почти артистическим размахом бросила их над головами мальчишек. Серебряный дождь звеняще рассыпался по паперти Казанского собора.

- Ур-р-р-а-а-а-а! - Разорвал промозглый воздух отчаянный, дикий, тысячеголосый мальчишеский вопль. - Ура великой княгине! Здравия желаем Марии Федоровне!

Этот детский искренний взрыв сработал как детонатор. Толпа, секунду назад готовая слушать агитаторов или разбегаться от жандармских нагаек, подхватила этот вопль. Тысячи взрослых, бородатых, серьезных мужчин - купцов, мещан, извозчиков и тех самых студентов, в едином порыве сорвали с голов шапки и цилиндры, взметнув их в воздух:

- Ур-р-р-а-а-а-а-а-а!

Высокий студент с прокламациями стоял посреди этого ревущего моря, растерянно глядя на яркие датские ленты в своих руках. Вбрасывать прокламации в толпу, которая только что зашлась в искреннем народном восторге, было бессмысленно и смешно. Политический демарш был с треском провален.

Жандармский ротмистр медленно вложил шашку в ножны, с диким, нескрываемым изумлением разглядывая молодую фрейлину, которая за тридцать секунд сделала то, для чего ему потребовался бы целый эскадрон. Но в этой всеобщей эйфории, когда толпа качнулась вперед, подхваченная мощным людским валом, случилось непредвиденное. Кто-то из задних рядов напер на оцепление. Двухметровый кавалергардский конь испуганно заржал, подавшись боком, и тяжелая масса народа буквально выплеснулась на мостовую, прямо на Диану.

Диана поскользнулась на мокром песке. Тяжелый купол кринолина зацепился за чугунную тумбу мостовой. Опора ушла из-под ног, и она полетела навзничь, прямо под копыта испуганной лошади и сапоги надвигающейся толпы.

"Все... конец". - Успела вспыхнуть холодная мысль.

И в ту же секунду чьи-то мощные, стальные руки подхватили ее из темноты. Рывок был настолько сильным и властным, что Диана буквально взлетела в воздух, оторвавшись от земли. Ее спина плотно прижалась к широкой, горячей мужской груди, а жесткая ладонь, обтянутая мокрой от дождя качественной суконной перчаткой, намертво зафиксировала ее за талию, мгновенно выдергивая из-под падающего кавалергардского коня. Они влетели в глубокую нишу между двумя массивными гранитными колоннами собора.

Диана тяжело, прерывисто задышала. Корсет сдавил грудную клетку, сердце колотилось где-то у самого горла, а лицо пылало от бешеного притока крови.

- Вы с ума сошли, барышня? - Раздался над самым ее ухом низкий, бархатный, дрожащий от гнева и сдерживаемой страсти мужской голос. - Вы хоть понимаете, что еще секунда и вас растоптали бы в пыль?

Диана резко повернула голову. Она стояла, зажатая между холодной гранитной стеной собора и его телом. Настолько близко, что ощущала капли дождя на его лице и запах хорошего табака, влажной шерсти и чесночного мыла.

Перед ней стоял Роман Воронецкий. Ему было тридцать. Блестящий присяжный поверенный, трибун Окружного суда, воспитанник Лорис-Меликова. На нем было строгое темно-синее пальто с поднятым воротником и помятый цилиндр, из-под которого выбились темные, мокрые от дождя кудри. Его лицо с резкими, породистыми чертами, высокими скулами и пылающими темными глазами находилось в каких-то трех сантиметрах от ее лица.

Он все еще не отпустил ее. Его левая рука продолжала сжимать ее талию сквозь ткань пепельного поплина и жесткие кости корсета, ощущая тонкость её стана, а пальцы правой руки случайно или невольно касались ее обнаженной, дрожащей от холода шеи у самого выреза воротничка.

Диана замерла.

Впервые за все время пребывания в этом веке ее железный самоконтроль дал глубокую и опасную трещину. Это не был светский ухажер, а сильный, страстный, невероятно умный мужчина, от которого исходила такая дикая волна физической энергии, что у Дианы перехватило дыхание. Она чувствовала движение его грудной клетки и учащенно бился его пульс под сукном пальто. В его темных